Если бы Анук выкинула подобный номер с коммунистом, то отец потирал бы руки со словами: «Знать ее больше не желаю. Никогда не произносите при мне ее имя…» В глубине души он радовался бы, что обеспечил свое будущее.
«Дорогие товарищи, моя дочь живет с вами с 1772 года, и этим все сказано… Пожалуйста, будьте снисходительны ко мне!» Но удрать с американцем! Служившего службу в отряде особого назначения… Сбежать с бывшим военным… Для него это будет настоящим ударом.
Одиннадцать часов. Анук ни в чем не была уверена, кроме как в своем чувстве к Стиву. Глубокому, всеобъемлющему, духовному и физическому, которое бывает только раз в жизни.
— Простите, мадемуазель, — произносит немолодая женщина. Она хочет спуститься по ступеням, держась за железные перила.
Сидевшая на чемодане Анук мешает ей спуститься.
Подняв свой чемодан, Анук устраивается немного дальше. Оказавшись в окружении колонн, она на секунду оглядывается назад. Ей нельзя смотреть по сторонам. Она не хочет пропустить тот момент, когда наконец появится Стив. И все-таки она смотрит назад. Она видит сверкающую ленту: Потомак. Река огибает памятник Линкольну. Здесь она выглядит совсем присмиревшей, не то что во время их вчерашней водной прогулки. Сквозь густую крону деревьев проглядывает чья-то позолоченная статуя. Золотой всадник оседлал свою золотую лошадь за спиной Линкольна. С высоты площадки мемориального комплекса Анук любуется открывающейся перед ней панорамой города. Утопающий в зелени Вашингтон с серпантином мостов через Потомак сияет в утренних лучах солнца. Картина напоминает макет в натуральную величину. Все слишком ненатурально и красиво, чтобы быть реальным. Город-мавзолей с более оживленным движением, чем на дорогом кладбище.
— Вы ждете кого-то?
Она с досадой оглядывается. Перед ней стоит довольно молодой человек. Его возраст трудно определить. У него такие же длинные волосы, как у Людовика XIV на гравюрах; кроме того, он еще носит бороду, черные красивые глаза. Хиппи, но опрятного вида, с рюкзачком на спине.
— Из Германии?
— Нет, — говорит она. — Я не немка. Я француженка.
— Это ваш чемодан?
Она забыла про свой чемодан, который принес ей хиппи.
— Я видел, как вы сидели на чемодане, а затем встали, чтобы обойти памятник… Ваш чемодан может исчезнуть…
— Спасибо, — говорит она. — Почему вы ряженный под Иисуса?
— Я вовсе не ряженый, — отвечает он. — Я такой и есть.
Он все еще держит ее чемодан.
— Куда его поставить?
— Туда, где вы его взяли.
Анук возвращается на прежнее место перед памятником. Хиппи опускает чемодан на белый мрамор. Анук садится на него.
Молодой человек устраивается рядом с ней на последней ступеньке лестницы.
— Мне не нужна компания, — говорит она.
— Памятник принадлежит всем. И ступеньки тоже. Мне нравится сидеть рядом с вами. Мы находимся в свободной стране.
Анук пожимает плечами.
Хиппи скидывает со спины свой рюкзачок, вынимает из него кусок хлеба, разламывает пополам и протягивает Анук половину.
— Возьмите…
— Я не голодна. Спасибо.
— Потом, — говорит он. — Вы съедите его потом.
Внезапно она чувствует себя так, словно кто-то толкнул ее. Ее охватывает беспричинный ужас.
«Внимание», — сказал дедушка.
В этом ожидании, которое уже начинает казаться ей бесконечным, она вспоминает деда. Ей кажется, что она слышит его голос:
«Сила церкви в мистификации. Если ты разоблачишь этот обман, то останешься ни с чем. Выбор? Какой? Обманывать или быть обманутым?»
— Здесь много народа, — говорит хиппи, аккуратно поглощая хлеб. — Место национального паломничества.
— Я пойду отсюда, — произносит она.
Однако не двигается с места.
Уже двадцать минут двенадцатого. «Стив? Стив, умоляю…»
— Вам некуда спешить, — говорит хиппи. — Я тоже не тороплюсь.
— Чем вы занимаетесь в жизни? — спрашивает Анук.
В тревожном ожидании ей хочется с кем-то поговорить.
— Я решил пройти пешком всю Америку, — отвечает хиппи. — Я буду ходить всю оставшуюся жизнь. Если мне повезет и моя жизнь окажется долгой, то я смогу увидеть очень многое… А если не повезет, то совсем немного… Ходить… Это все равно что коснуться вечности…