— Не помня себя я побежала вдоль террасы. За моей спиной раздавались крики: «Дорогая, дорогая!» Нет уж! Пусть пробуют другие. Я закрылась в гостиничном номере. Мне пришлось предупредить телефонистку, чтобы она отвечала всем, кто будет звонить, что меня нет в номере. Специалиста, делавшего покойников красивыми, я больше не видела никогда… На мое счастье.
Резким движением она гасит в пепельнице сигарету.
— Старая история, но до сих пор у меня мурашки идут по коже. В то лето в Майами мне в самом деле крупно не повезло…
Роберт выслушал ее рассказ с каким-то странным чувством. Ему понятно такое состояние, как неприкаянность. Он и сам был неприкаянным.
— Подойдите поближе, — говорит Роберт. — То, что вы сейчас рассказали, — история довольно трагикомичная. Жизнь часто нас бьет. А некоторым вместо пряников достаются одни лишь тумаки.
Она подходит поближе.
— Не заразите меня ангиной. В эту зиму я часто болела простудой. Странно, что я перед вами так разговорилась. Когда живешь одна, то привыкаешь говорить сама с собой. В магазине, где я работаю, говорят только «здравствуйте» и «до свидания». После работы я ни с кем не хочу иметь дела. Была у меня подруга. В один прекрасный день я нечаянно услышала: «Эта бошиха». Так она называла меня за глаза. С тех пор я никого не хочу знать.
— Мне хочется увидеть ваши глаза…
Она смеется.
— Все не так страшно…
— Вы чувствуете себя не на своем месте…
— Не всегда, — отвечает она. — Конечно, я бы хотела выйти замуж, иметь свой дом, родить детей. Надоело ловить женихов. Вот три года назад я могла бы изменить свою жизнь.
— Три года назад?
— У вас горячие руки, — говорит Хельга. — Я переключу кондиционер, чтобы он не дул так сильно. Боюсь вас заморозить.
— Так что же произошло три года назад?
Хельга встает.
— Не стоит об этом говорить. Вам-то все равно. А мне будет больно.
— А вы поплачьте…
Она возмущается:
— Плакать? Ну уж нет. У меня краснеют глаза, когда я волнуюсь…
Она произнесла в раздумье:
— Ваша жена…
— Моя жена?
— Сколько ей лет?
— Двадцать.
— Очень молодая, — произносит Хельга, внезапно помрачнев.
И добавляет:
— Брюнетка?
— Блондинка.
— Крашеная?
— Нет, натуральная.
— Откуда вы знаете? Мужчине сколько угодно можно вешать лапшу на уши. Натуральная блондинка! Кто бы поверил!
— У меня есть доказательство.
— Какое?
— Моя теща дала мне прядь волос Анук. Она ее срезала, когда ее дочери было всего одиннадцать лет. Похоже, что теща это сделала для собственного успокоения. Однажды мы с Анук на ее глазах крепко повздорили. Теща отвела меня в сторону и сказала: «Поверьте мне, она вовсе не злая. В детстве она была послушной девочкой. К сожалению, детство кончается когда-нибудь. И девочки вырастают… Посмотрите на эту прядь волос… Потрогайте ее! Вы чувствуете, какие это мягкие волосы! Они срезаны много лет назад, но не утратили своего блеска. Наверное, такие волосы растут у ангелов. Проявите немного терпения… Совсем недавно она пережила сильное потрясение. Умоляю, не расспрашивайте ее ни о чем. Дайте мне слово».
— Какое потрясение? — спрашивает Хельга.
— Я ничего до сих пор не знаю, — отвечает Роберт.
— Вы услышали о каком-то потрясении и продолжали спокойно спать?
— В этой семье не принято задавать вопросы. Если они не хотят о чем-то говорить, то окружают себя такой стеной молчания, которую невозможно преодолеть.
— Они — богатые люди?
— Слишком богатые.
— Разве можно быть слишком богатыми?
— Еще как. Я тоже не мог такого раньше представить.
Он закрывает глаза.
— Вам надо поспать, — говорит Хельга. — Я скоро приду.
Она тихо прикрывает за собой дверь. Задумавшись, она медленно спускается по широким ступенькам лестницы. Она машинально опирается на темные деревянные перила. Женщина все еще находится под впечатлением от разговора с Робертом.
Внизу ее останавливает пуэрториканка, словно нарочно поджидавшая ее.
— И что же? Больной… Как он?
Хельга хочет побыстрее избавиться от нее.