Виктор молчал. Полина решила, что это хороший знак, и продолжала изливать душу.
— Я в интернате росла, мне там всё по-другому вбили. Там брат за брата, иначе не выжить. Там если ты один, тебя же просто съедят. А тут… — она махнула рукой в сторону танцпола, бара и всего этого неонового зоопарка. — А тут все такие гладкие, такие вежливые, такие пра-а-авильные с виду, а внутри… пустые. И преподы наши… Как мне противно, мерзко на них смотреть. Сидят, рожи умные, жизни учат, а сами-то за баблишко зачёты ставят. А я на них всех смотрю и думаю: да пошли вы все.
Виктор умел слушать. Пригубливал из бокала, кивал, улыбался одним уголком рта. Сквозь тёмные очки глаз его не было видно, а всё равно Полине почему-то казалось, что он смотрит именно на неё, и не на лицо, а прямо вглубь души.
Он сидел тихо, не лез с советами, не умничал, не строил из себя спасателя. Просто слушал. И этим, как ни странно, располагал к себе сильнее, чем все мальчики с универа, у которых на всё готово было острое словцо, но ни на что не было яиц.
Вдруг Полины затрезвонил телефон. Она скосила взгляд на экран и сразу скривилась.
— Чижова, блин, звонит. Опять что-то случилось, вот сто пудов.
Виктор едва заметно свёл брови.
— Подружка?
— Да подружка… Ну, как — подружка. Сегодня мы с ней, считай, разбежались навсегда. Потому что она сказала, что я у неё парней увожу. А я что, виновата? Все её кобели ко мне липнут, а мне они на хрен не сдались.
Она ткнула в экран и ответила:
— Да, алло, Чиж, что хотела?.. Че? На какой ты, на фиг, вписке? А я при чём? В смысле — к тебе пристают? В смысле — «забери меня»? Я тебе что, вышибала и такси в одном флаконе? Ой, ладно, ладно, сейчас буду. Не бухай там. И трусы держи, слышишь? Я говорю, коленки сожми плотнее, а-афца.
Полина сбросила звонок и зло шлепнула телефон на стол. Экран ещё не погас, подсвечивая ей пальцы с облупленным маникюром.
— Опять проблемы? — тихо спросил Виктор.
— Да вечно она на свою жопу кобелей найдёт, — поморщилась Полина. — Не подруга, а собачья свадьба, блин.
Телефон дзынькнул ещё раз. Пришло сообщение. Полина открыла, всмотрелась, хмыкнула.
— Ага. Вот и точка, сбросила. Ладно, поеду по адресочку. Вытащу. Мне пора. Бывай, Витя.
— Хочешь, подвезу? — предложил вдруг собеседник. — Я на машине.
Полина прищурилась.
— Ага, щас-с. Думаешь, бокал пива подогнал — и теперь трахнуть можешь?
— Да нет, — спокойно ответил он. — Я же помочь. Я вижу, что мы похожи.
— Алло, гараж! В каком месте мы похожи? — пощелкала пальцами Полина. — У тебя ни рожи, ни кожи, а я… И очки эти дурацкие. Да ладно, не обижайся.
— Поехали. Довезу, так быстрее будет, а то подруга заждалась.
— Хм… Лан. И если что, на вписку со мной зайдёшь.
Девушка допила из бокала остатки пива.
— Да без проблем.
— Но имей в виду, у меня батя мент. Если что, он тебя из-под земли достанет.
— У тебя есть отец? — спросил Виктор. — Ты же говорила, что в интернате…
— Ага, отец… холодец, — отмахнулась Полина.
Она резко встала, дёрнула Виктора за рукав и кивнула в сторону выхода.
— Ну пошли, Бэтмен, принцессу из башни вызволять.
Фонари тускло подсвечивали переулок, где укрылась огромная тёмная машина с ржавыми боками. Старенький пикап стоял в тени, обшарпанный, с потёртой мордой и треснутой фарой, будто с подбитым глазом.
— Это что, и есть твоя тачка? — воскликнула Полина, когда они подошли ближе.
— А тебе что-то не нравится? — спросил Виктор.
— Да не, что, прикольно так-то, — щёлкнула пузырём жвачки Полина. — Тебе ещё бензопилу в кузов и дробовик под сиденье, и будешь как этот… из америкосовских фильмов.
— Рейнджер? — поинтересовался Виктор.
— Хринейнджер, — фыркнула Полина. — Нет, конечно. Это… Маньяк-расчленитель. Ха.
— Скажем так, — слабо улыбнулся Виктор. — Я людей никогда не расчленяю.
— Ну, поехали. Чего встал? — скомандовала девушка.
Они сели, тронулись. Пикап загудел и уверенно пополз по переулку, как старый дворовый пёс, которому плевать, что о нём думают породистые.
— А ещё, прикинь, — рассказывала Полина про свою подругу, развернувшись к Виктору вполоборота, — на прошлой неделе заявляет мне такая: «Ты специально надела мою куртку, чтобы меня опозорить». Я ей говорю: «Овца, куртка-то моя, я тебе её сама на свиданку одалживала». А она: «Ну я же к ней привыкла, значит, она уже моя».