— Я не маленькая девочка, Иван. Я давно понимаю, в каком времени мы живем и куда все это идет дальше.
Она чуть помолчала, потом добавила тише:
— Вопрос не в том, совершаешь ли ты не очень правильные поступки. Вопрос в том, во что ты сам из-за этого превращаешься.
Иван медленно поставил чашку на стол.
— И во что, по-твоему, я превращаюсь?
Вика посмотрела ему прямо в лицо.
— Пока — ни во что плохое. Но я не хочу однажды проснуться рядом с человеком, которому уже все равно, кого ломать и за что.
Он смотрел на нее долго, молча.
Потом встал, подошел ближе. Вика тоже поднялась.
— Только я тебя прошу, — тихо сказала она, — не оскотинивайся. Не со мной — я знаю, со мной ты не сможешь. А вообще. По отношению к другим и самому себе.
Иван положил ладони ей на плечи.
— Не буду, — так же тихо ответил он.
Она всмотрелась в его лицо, будто проверяя, нет ли здесь привычной мужской отговорки. Не нашла. Они обнялись молча, крепко, без лишних слов. Потом целовались долго с наслаждением, так, будто оба понимали, что дальше пойдет такая жизнь, где не каждый разговор удастся договорить до конца, и не каждый вечер кончится вот так.
Для Ивана на какое то время Потапов, Вахо, Энск, все будущие расклады и чужие игры действительно отступили прочь. Осталось только это маленькое съемное пространство, тихий стук часов на стене, тепло ее тела и ощущение, что он пришел туда, где его любят и ждут.
На борт «Мар Карибе» я поднялся затемно. Над портом Колон еще висела теплая, липкая от духоты ночь, но восток уже понемногу серел. У причала резко воняло соляркой. Под ногами дрожал ржавый трап, обтянутый скользкой от сырости парусиной. На корме горели два желтых фонаря. Из трубы тянулся густой, низкий дым. Судно дышало, скрипело, вздрагивало где-то внутри всем своим железным нутром, и от этого казалось не мертвым куском металла, а старым больным зверем, которого все еще заставляют работать без скидки на почтенный возраст.
У сходни стоял вахтенный матрос — черный худой парень с сонным лицом и сигаретой в зубах. Он посмотрел мою морскую книжку, сверил фамилию с какой-то замызганной бумажкой которую достал из кармана, потом ткнул пальцем в сторону надстройки.
— Кормовая. Вниз по коридору. Третья дверь налево. Боцман потом сам тебя найдет.
Я кивнул и пошел. Палуба под ботинками была неровная, с застарелыми слоями краски, ржавыми рубцами по швам и мокрым песком у комингсов трюмов. В темноте высились грузовые стрелы. Где-то впереди тяжело лязгнула цепь. Слева кто-то глухо кашлянул и смачно сплюнул за борт.
Жилой блок был в кормовой надстройке. Узкий коридор, железные двери, окрашеные стены, на которых проступала соль, и горячий спертый воздух, будто тут уже давно никто не проветривал. Моя каюта оказалась четырехместной. По сути — тот же кубрик, только на торговом корыте и без всякой романтики. Две двухъярусные койки, четыре узких шкафчика, столик под круглым иллюминатором, древний вентилятор под потолком, который только гонял по кругу запах пота, отсыревшей ткани и дешевого мыла.
Трое жильцов были на месте и не спали. Один сидел на нижней койке у входа — худой, жилистый, с острым лицом, быстрыми глазами и кривой улыбкой. На его голой груди блестела тонкая серебряная цепочка с ладанкой. Рядом с ним на столике лежали игральные карты.
Второй, большой, грузный и темный, с переломанным носом и маленькими тяжелыми глазами, полулежал на верхней койке и молча смотрел на меня сверху вниз. На его предплечье темнела татуировка Мадонны.
Третий стоял у открытого иллюминатора, курил и казался старше остальных лет на десять. Невысокий, коренастый, с обветренным лицом и большими руками старого работяги. Он только скользнул по мне безразличным взглядом и снова отвернулся к иллюминатору.
— Ну надо же, — оскалился первый. — Наконец, то еще один святой к нам спустился. Мы уж думали, что будет некомплект. Ты откуда парень?
— Из порта, — ответил я, ставя сумку на пол и осматриваясь.
Он усмехнулся.
— Острый на язык. Это хорошо. Будет не скучно. Я — Чино.
— Санчо. — Отвечаю ему в тон.
— Мне без разницы, как тебя зовут, — буркнул сверху здоровяк с татуировкой. — Если будешь сильно храпеть, сразу получишь в морду.
— Это Тигре, — охотно пояснил мне Чино. — Он всегда такой добрый. А вон тот старый — это Матео. Если не сдохнешь за первый рейс, то он, может, даже скажет тебе пару слов.
Матео даже не обернулся.
— Три, — спокойно сказал он в стекло. — И два из них будут «заткнись козел».
Чино захохотал. Тигре только насмешливо цыкнул через зубы.