Я отметил его сразу. Короб уходил в переборку над стеллажом со старой парусиной. К крышке вели четыре винта: два живых, один ржавый, один сорванный. Место сухое, темное и никому не нужное. В такую дыру не полезут ни крыса из каюты, ни случайный матрос. Только боцман, если ему взбредет в голову перебирать весь старый хлам. А боцман был не из тех, кто полезет в старые железки без причины.
Вот это уже было похоже на настоящий тайник. Пока я думал, Матео кинул мне охапку старых выбросок.
— Перебери. Гнилое отдельно. Живое перемотай и положи к новым. Не на выставку. Чтоб можно было сразу бросить в руку.
— Понял.
Я сел на палубу кладовой и занялся линями. Руки работали, голова считала. Как подлезть к коробу, не светясь? Не сейчас. Позже. Когда Рамон пошлет меня одного за кистью или за банкой грунта. Торопиться в таких вещах только все испортить.
К полудню море разгулялось сильнее. Не шторм, конечно, но уже ощутимо. По палубе пошла длинная боковая качка, старое железо застонало низко и почти жалобно, а в каюте за столом наверняка уже начали ездить кружки, если кто их не убрал.
Мы закончили в кладовой и пошли обедать. В столовой было тесно, душно и шумно. Кок — толстый перуанец с красными глазами — налил всем какой-то густой бобовый суп, бросил по куску жесткого мяса и черного хлеба. Команда жрала молча или переговаривалась коротко, без береговой болтовни.
Чино уже сидел там. Увидев меня, он сразу оскалился:
— Ну что, Санчо, боцман тебе уже выдал юбку и фартук?
— Нет. Только тебе, — ответил я и сел с краю.
Несколько человек хмыкнули.
Чино щелкнул языком.
— Осторожнее. На корабле люди за плохие слова иногда падают за борт.
— А за крысятничество — им ломают руки, — сказал я, не поднимая глаз от тарелки.
Столовая на секунду затихла.
Все все поняли.
Чино понял тоже. Улыбка у него осталась, но глаза сузились.
Тигре, сидевший напротив, медленно вытер рот хлебом и сказал:
— Если обвиняешь — говори прямо.
— Я уже сказал.
— Мне?
— Кому надо — тому и сказал.
Он поднялся.
Не быстро. Не с картинной угрозой. Просто встал из-за стола и навис надо мной. Люди вокруг сразу перестали есть. Я тоже поднялся. Тигре был тяжелее меня килограммов на двадцать и шире в кости, но смотрел я на него спокойно. Не потому что хотел драки. Она то, как раз, мне без надобности. А потому, что в таких местах отвести глаза — значит потом жить хуже.
— Еще раз, — сказал он тихо. — Ты что-то потерял, Санчо?
— Нет.
— Тогда почему ты свою вонючую пасть открываешь?
— Потому, что не люблю чужие лапы в своих вещах.
Чино уже тоже встал, ухмыляясь из-за его плеча.
Вот тут и вошел Рамон.
Он вошел без шума, с кружкой кофе в руке, и сразу все понял. Даже спрашивать не стал.
Поставил кружку на стол и подошел вплотную к Тигре.
— Сядь.
Тигре не шелохнулся.
Тогда Рамон сказал уже тише:
— Я второй раз не повторяю.
Тигре сел.
Рамон перевел взгляд на Чино.
— И ты тоже.
Чино сел мгновенно.
Боцман посмотрел на меня.
— Что случилось?
— Ничего, — сказал я.
Он кивнул.
— Вот и хорошо. Значит, и не случится.
Потом медленно обвел взглядом столовую.
— Слушайте внимательно. Пока новый работает у меня без халтуры — никто его не трогает. Ни в каюте, ни здесь, ни на палубе. Чужой шкафчик это вам не общий кошелек. Кто этого не понял, будет работать со мной лично. И долго.
Это было сказано спокойно. Без крика. Но все поняли.
Рамон взял кружку и ушел. Чино смотрел в тарелку. Тигре — на меня. Но уже иначе. Без дешевой бравады. Как на человека, за которого на палубе при всех только что вписался боцман.
После обеда меня одного послали в кладовую за банкой солидола и запасной марлинью для крепления брезента на шлюпочном тенте. Вот этого момента я и ждал.
Я зашел в боцманку, прикрыл дверь, быстро подвинул ногой ящик с обрезками линя, вскарабкался на стеллаж, достал нож и отвернул два живых винта на крышке вентиляционного короба. Ржавый третий уже и так держался на честном слове. Щель открылась. Внутри — сухо, темно, пыльно, пахнет железом.
Нормально. Быстро смотался к месту своего временного тайника, достал пояс с деньгами и обернул его на тело, под рубаху. Потом неспешно вернулся обратно в боцманку. Прикрыл за собой дверь и снова заблокировал ее ящиком.
Влез на стеллаж, вытащил из-под рубахи пояс, на секунду задержал его в руках, потом засунул в глубину короба и вернул крышку назад. Не идеально. Но теперь это был уже не временный схрон под шлюпбалкой, а место, куда никто случайно не сунется.