Потом я взял солидол, марлинь, спрыгнул вниз и вышел так спокойно, будто просто копался в хламе по приказу боцмана.
Во второй половине дня судно окончательно взяло свой морской ритм. Берег исчез совсем. Кругом была только тяжелая зеленая вода, белые гребни и выгоревшее небо. Старпом провел нас вдоль палубы, проверяя крепление грузовых стрел и тентов на люках. Рамон гонял людей без лишних слов. Я таскал с Матео банку с густой смазкой и проходил талрепы, скобы и резьбы, которые на соленом ветру быстро брало рыжим налетом.
Под вечер Матео дал мне мятную конфету.
— За работу, — сказал он.
— Спасибо.
— Не благодари. Просто не будь идиотом дальше.
— Постараюсь.
Он покосился на меня и хмыкнул.
— Не «постараюсь». Делай.
Для Матео это уже была почти дружба.
В каюту я вернулся затемно. Чино лежал на койке и делал вид, что читает. Тигре сидел у иллюминатора. Матео еще где-то ходил по судну.
Когда я вошел, Чино поднял глаза.
— Ну что, Санчо. Теперь ты у нас любимчик боцмана?
Я снял ботинки и сел на койку.
— Нет. Просто я работаю.
— Все работают.
— Ты — нет.
Он дернулся, но промолчал.
Тигре, не оборачиваясь, сказал:
— Сегодня ты правильно стоял в столовой.
— А вчера?
— Вчера я тебя не знал.
— А сегодня?
Он наконец повернулся.
— Сегодня тоже не знаю. Но мне уже стало интересно.
— Это должно меня порадовать?
— А мне на это насрать.
— Учту.
Он кивнул, будто на этом разговор был окончен.
Ночью я лежал на койке и слушал, как судно идет через темную воду. За переборкой гудела машина, в иллюминатор изредка плескало фосфорной пеной, где-то на палубе стукнул незакрепленный крюк, и почти сразу чья-то тяжелая ругань оборвала этот звук — значит, Рамон еще не спал.
Второй день я тоже пережил. Чино понял, что в открытую со мной играть не стоит. Тигре перестал считать меня пустым местом. Матео начал разговаривать. Боцман ясно дал понять всей палубе, что, пока я работаю под ним, меня лучше не трогать. А деньги лежали уже не в сумке и не на теле, а в железной мертвой кишке старого вентиляционного короба, где их не должны были найти ни по глупости, ни по случайности.
Судно шло к Кубе. А я впервые за долгое время почувствовал, что не просто двигаюсь в пространстве, а что возвращаюсь домой.
Глава 3
Вечер в ресторане уже почти выдохся. Основной зал шумел где-то далеко, за несколькими дверьми, приглушенно, будто это происходило в другом здании, а не на первом этаже. В кабинете Вахтанга Отаевича было тихо. На длинном столе под зеленоватым абажуром стояла бутылка «Боржоми», большое блюдо с виноградом, персиками и крупными грушами, пепельница из темного стекла и раскрытая папка с какими-то бумагами. Сам Вахо, развалившись в мягком кресле, сидел во главе стола и лениво чистил маленьким ножичком персик, аккуратно снимая мохнатую кожицу длинной спиралью.
В дверь коротко постучали.
— Заходи, Саша, — не поднимая головы, сказал он. — Чего ты мне там воздух портишь под дверью.
Фрол вошел в кабинет, прикрыл за собой дверь и остановился у стола.
— Добрый вечер, Вахтанг Отаевич.
— Добрый, если ты пришел не с плохими новостями. — Вахо, наконец, поднял глаза на вошедшего. — Садись. Минералки будешь? Или, чего покрепче?
— Нет, спасибо. Я ненадолго.
— Ну, раз не надолго, значит, точно не просто так пришел, — вздохнул Вахо и кивнул на стул сбоку. — Рассказывай.
Фрол сел не сразу. Несколько секунд постоял, будто еще раз прокручивая разговор у себя в голове, потом все же опустился на стул.
— Есть одна вещь по Ивану. Думаю, вам лучше знать ее сейчас.
Вахо перестал чистить персик. Не насторожился открыто, но взгляд у него сразу собрался.
— А что с Ваней?
— Ничего плохого. Но есть непонятные для меня вещи. Ваня — мой старый боевой товарищ, и моя кандидатура, я отвечаю за него…
— Ну так не крути хвостом, Саша. Не девка на выданье. Говори прямо.
Фрол кивнул.
— Наш человек, который живет рядом с матерью Юры Костылева, несколько раз видел Ивана у ее дома. И он не мимо проходил. Подъезжал, заносил продукты, сидел у нее по часу, иногда больше. Делал это тихо. Без шофера, без ребят, сам.
Вахо молча посмотрел на него, потом положил ножичек рядом с тарелкой.
— И давно?
— Уже какое-то время. Я не говорил, сначала хотел сам понять в чем дело.