У нее на лице сразу что-то дрогнуло. Почти незаметно. Но он уловил.
— Где он? Что с ним?
— Он все так же далеко. Очень далеко…
— Но, у него все в порядке?
— Более или менее. Мы с ним говорили совсем не долго. Ну ты понимаешь.
Она закрыла глаза на секунду. Потом снова открыла.
— Тогда почему у вас такой вид?
Иван отвел взгляд в сторону, потом снова посмотрел на нее.
— Он просил передать тебе кое-что.
Теперь Вика уже ничего не спрашивала. Просто ждала его ответа. Только ее пальцы на ремешке сумки сжались сильнее.
— Он сказал, что возвращаться сейчас не будет. И что тебе лучше его не ждать…
Несколько секунд Вика смотрела на него так, словно не сразу поняла услышанное.
— Что? — спросила она очень тихо.
Иван повторил, уже жестче, потому, что смягчать словами было бессмысленно:
— Он не вернется. Во всяком случае, не сейчас. И просил передать, чтобы ты его не ждала.
Вика резко отвернулась. Не театрально, а просто повернула голову в сторону, как человек, которому нужно хотя бы на пару секунд спрятать лицо от чужих глаз, и сделать так, чтобы никто не увидел вырывающихся наружу эмоций.
Иван тактично молчал.
Он видел, как она пытается удержать себя в руках.
— Это все? — ровно спросила она
— Нет.
Она снова повернулась к нему.
Глаза у нее уже уже блестели. Это еще не слезы, но уже близко. И именно то, что она так старалась их не показать, ударило его сильнее.
— Он сказал, что не верит больше словам, — продолжил Иван. — Что вокруг него все слишком… непросто. И если он вернется, то, рано или поздно, подставит своих близких людей под удар.
Вика усмехнулась. Ее усмешка вышла нехорошей и злой.
— Как это благородно с его стороны.
Иван промолчал.
— То есть, он все решил сам? — спросила она.
— Он просил меня передать то, что считает правильным.
— Я не про это спросила.
Теперь в ее голосе уже была злость. Не истерика, не слезы, а именно злость, которой человек заглушает сильную боль внутри.
— Он сам решил, что для меня лучше? Сам? Даже не спросив?
Иван задумчиво потер ладонью гладко выбритый подбородок.
— Да. — коротко ответил он,
Вика кивнула, будто подтверждая что-то самой себе.
— Понятно.
Она опять отвернулась. Шагнула в сторону, к краю дорожки, где тень от деревьев ложилась гуще и встала к нему спиной. Иван остался на месте. Он видел как она достала из сумки носовой платок, быстро коснулась им уголков глаз и, скомкав, так же быстро убрала его обратно. Когда Вика повернулась, ее лицо уже было почти спокойным. Слишком спокойным.
— А сам он это сказать мне не смог? — требовательно спросила она.
— Смог бы.
— Но ведь не сказал.
— Нет.
— Почему?
Иван немного помолчал.
— Потому, что так легче все перенести.
— Кому? Ему?
— Всем.
— Только не надо мне сейчас рассказывать, как он обо мне заботится. — резко сказала Вика.
Иван покорно кивнул.
— Ладно. Не буду.
Это ее, кажется, даже чуть выбило из ритма. Она ожидала от Ивана спора, оправдания друга, и мужского упрямого — «ты не понимаешь». А он просто согласился, и насколько она могла судить, это было совсем не в его характере.
— Тогда, зачем вы это сказали? — спросила она уже тише.
— Потому, что это правда. Так, как он ее понимает.
Вика несколько секунд молчала. Потом посмотрела на него прямо.
— А вы? Вы тоже так понимаете?
Вопрос был неприятный. Но Иван не стал уходить в сторону.
— Я думаю, он так и считает. Что рядом с ним людям опасно.
— Это не ответ.
— Другого у меня нет.
Она опустила взгляд.
— Конечно. Это очень удобно. Решить за человека, что ему лучше. Уйти, а потом передать все через другого. Это, значит, тоже его забота?
Иван сжал челюсти, злясь внутри. Не на нее — на сам разговор, и на положение, в которое его поставила жизнь. Но ответил спокойно:
— Нет. Не забота.
Вика подняла глаза.
— Тогда что?
— Это честность. Удобней было соврать, или вообще не передавать ничего. Просто пропасть из вида, в надежде, что все само как-то рассосется. А это его способ защитить тех, кто ему дорог.
Она изучающе смотрела на него. Будто проверяла, говорит он чужими словами, или своими. Потом тихо спросила.
— Он правда так сказал?
— Нет. Это я уже от себя.
Вика впервые за весь разговор чуть заметно изменилась в лице. Не смягчилась, но как будто перестала видеть в нем только посыльного с плохой вестью. Они медленно пошли дальше по дорожке. Теперь молчание стало другим. Не неловким, а тяжелым.