Остановились в пустом переулке у стены, залитой слабым желтым светом.
Чино прислонился к штукатурке и потрогал челюсть.
— Сука… — наконец выдохнул он. — Ты меня ударил.
— Да.
— Вместо того чтобы помочь.
— Да.
— Почему?
Тигре смотрел уже без злости, но очень тяжело. Машинный тоже ждал. От этих взглядов становилось неуютно.
Я вытер пот со лба и сказал ровно:
— Потому, что вы, дебилы, уже почти закопали себя сами.
Чино хотел огрызнуться, но я не дал.
— Слушайте сюда. Еще секунда — и там были бы трупы. У вас ножи. У тех руки не пустые. Бар набит людьми. Портовая полиция пришла бы раньше, чем ты бы второй раз махнул своей железкой. И что дальше? Кубинская тюрьма? Сход с судна? Конец рейса? Без гроша? Все из-за того, что тебе захотелось погавкать на чужих?
Чино молчал, морщась и трогая щеку.
Я перевел взгляд на Тигре.
— Ты ведь сам видел. Еще шаг — и все. Дальше уже никто бы не остановился.
Тигре сплюнул в сторону. Подумал. Потом нехотя кивнул.
— Были бы трупы.
— Были бы, — сказал я. — И хорошо, если не наши тоже.
Машинный выдохнул и потер лицо ладонью.
— Нас бы точно ссадили.
— Или посадили, — добавил я.
Чино опустил глаза. Потом буркнул:
— Ладно. Может быть.
— Не может быть, а так и было бы, — отрезал я. — Еще раз такая херня — разбирайтесь без меня. Но тогда и последствия сами жрите ложками.
Повисла пауза. Потом Тигре посмотрел на меня чуть иначе, чем раньше.
— Ты правильно сделал, — признал он наконец. — Даже, если и ударил не того.
— Я ударил как раз того, — ответил я.
Чино хотел опять что-то сказать, но передумал.
Потом машинный коротко хохотнул.
— Зато запомним, что Санчо мирит людей кулаком.
— Да пошел ты, — устало сказал я.
Это уже разрядило напряжение носившееся в воздухе.
Постояли еще минуту. Потом Тигре кивнул в сторону порта.
— Идем. Пока Рамон сам не вышел нас искать.
Обратно шли уже молча. Где-то играла музыка. Где-то смеялись женщины. За спиной оставался бар, где я впервые за очень долгое время услышал живую русскую речь — и чуть не ввязался в ножевую драку.
У проходной порта Чино, наконец, сказал, не глядя на меня:
— За этот удар я тебе потом верну.
— Попробуй, — ответил я.
Он ухмыльнулся криво, осторожно потрогал челюсть и больше ничего не сказал.
А Тигре, уже почти у трапа, бросил вполголоса:
— Сегодня ты нас вытащил, Санчо.
К проходной порта мы подошли уже без разговоров. Ночной Сьенфуэгос выглядел мягче, чем днем, но ничуть не добрее. Та же влага в воздухе, тот же сладковатый сахарный и цитрусовый дух, только теперь к нему примешивались запахи нагретого за день бетона, мазута и пригоревшего мяса из какой-то ночной забегаловки за углом. У будки проходной горела голая лампа висящая в патроне, под ней сидел сонный кубинский солдат в расстегнутом кителе и лениво проверял пропуска.
Чино шел, держась чуть в стороне от меня. Он, время от времени, трогал распухшую щеку кончиками пальцев и кривился, но молчал. Тигре шагал рядом, тяжелый, спокойный, как человек, который уже все обдумал и сделал выводы. Машинный сзади тихо насвистывал что-то себе под нос — от нервов или просто потому, что опасность уже осталась позади.
Когда поднялись по трапу, на палубе нас уже ждали.
Рамон стоял у кормовой надстройки, опершись плечом о переборку. В зубах сигарета, на груди — расстегнутая выцветшая рубаха, ноги в резиновых шлепанцах. Вид у него был совсем не сонный, а такой, будто он уже знает, что его люди во что то влипли.
Рядом с ним на тумбе стояла кружка с его обычным кофе. В свете палубной лампы Рамон казался еще суше и жестче, чем днем.
Он дождался, пока мы подойдем, и только тогда оттолкнулся от переборки.
— Все целые? — спросил он.
Никто не ответил сразу.
Рамон посмотрел на Чино. Потом на его челюсть. Потом перевел взгляд на меня.
— Кто?
— Я, — просто отвечаю ему.
Чино зло дернул щекой, но промолчал.
Рамон хмыкнул.
— Хоть за дело?
— Да.
— Хорошо.
Он сделал паузу, потом посмотрел уже на всех.
— А теперь кто-нибудь из вас, клоунов, объяснит мне, почему вы вернулись с такими перекошенными рожами?
Машинный первым не выдержал:
— Да там в баре…
— Я не тебя спросил, — грубо оборвал его Рамон и ткнул пальцем в Тигре. — Ты. Говори.