— Передам.
Он шагнул к двери, но Вахо окликнул его:
— Ваня.
Иван обернулся.
— Да?
Вахо секунду помолчал, будто выбирая, говорить или нет. Потом сказал просто:
— Я не люблю, когда мои люди молчат о важном. Но еще больше не люблю, когда мне врут. Ты сегодня не врал. Это хорошо.
Иван выдержал его взгляд.
— Я понял.
— Вот и иди.
На даче стояла тишина, если не считать щебета птиц в саду. Из дома пахло лекарствами, крепким чаем и топившимся недавно камином. Вика поднялась на веранду и, не дожидаясь, пока ей откроют, вошла сама. Она здесь бывала столько раз, что церемониться не считала нужным.
— Деда! — крикнула она уже из прихожей. — Если ты опять притворяешься немощным старцем, я тебя сегодня разоблачу окончательно.
Из глубины дома донесся неторопливый голос:
— Уже… боюсь.
Она улыбнулась. Голос после удара у него так и остался чуть тяжелее прежнего, слова выходили не так легко, как раньше, но в самой интонации силы было по-прежнему больше, чем у многих здоровых.
Вика сняла туфли, привычно сунула ноги в «свои тапочки», которые держали на даче специально для нее, и вошла в большую комнату.
Виктор Петрович сидел у окна в глубоком кресле, укрытый пледом до колен. Рядом на низком столике стояла чашка с давно остывшим чаем, и тут же лежали очки и раскрытая книга. Лицо похудело после болезни, правая щека немного осунулась, но глаза были все те же — живые и внимательные.
Увидев внучку, он чуть приподнял бровь.
— Ну вот. Приехала… наконец. Я уж думал, ты меня решила навещать только… по большим праздникам.
— Не начинай, — сказала Вика, подошла, наклонилась и осторожно поцеловала его в висок. — Я и так знаю, что я бессовестная.
— Это хорошо, — буркнул дед. — Когда человек хотя бы знает, что он бессовестный, с ним легче.
— А где бабушка? — Поинтересовалась Вика, переводя тему разговора — Неужели, она в кои-то веки, решила оставить тебя одного и выбраться с дачи?
— Пришлось, — развел руками дед. — Нужно кое-что оформить по документам, так что она сегодня с утра уехала на пару дней в город. Хорошо, что соседу по даче как раз нужно было в Москву, так что, он ее и отвез прямо к дому.
— Значит, ты тут остался один на хозяйстве?
— Ну, да, теперь я тут за главного. — кивнул дед.
Вика села напротив, закинула ногу на ногу и несколько секунд просто смотрела на деда. Он тоже молчал, разглядывая ее лицо.
— Что? — наконец спросила она.
— Ничего. Смотрю. У тебя лицо… не то.
— Это комплимент или диагноз?
— Пока не решил.
Она усмехнулась.
— У тебя сегодня речь лучше.
— У меня… все лучше. Кроме характера. Он, по-моему, стал еще хуже. Твоя бабушка мне каждый день об этом говорит.
— Не ври. Характер у тебя всегда был мерзкий.
— А у тебя? — с усмешкой спросил он.
— У меня прекрасный.
— Вот именно это… меня и тревожит.
Несколько секунд оба молчали. Потом дед медленно потянулся к чашке, но Вика опередила его, сама налила свежего чая из стоявшего на столике термоса и протянула.
— Держи.
— Спасибо, — сказал он и, взяв чашку, добавил: — Когда ты вот так за мной ухаживаешь, я начинаю подозревать, что тебе что-то нужно.
— Деда, мне от тебя всегда что-то нужно.
— Это я уже понял… лет двадцать назад.
Она не улыбнулась. И он это заметил сразу.
Поставил чашку обратно.
— Ну? — спросил он уже внимательнее. — Выкладывай. Что случилось?
Вика отвела глаза к окну, потом снова посмотрела на него.
— Я хочу поговорить с тобой об Иване.
Дед не ответил сразу. Только едва заметно сдвинул брови, как человек, который услышал ровно то, чего ожидал, но все равно не рад.
— Конечно, — сказал он наконец. — Рано или поздно до этого должно было дойти.
— Не надо вот этого тона.
— Какого?
— Как будто ты заранее знаешь, что я скажу, и уже со мной не согласен.
Он чуть пожал плечом.
— Я не знаю, что ты скажешь. Я знаю только, о ком пойдет речь. Этого уже достаточно, чтобы… насторожиться.
Вика медленно выдохнула.
— Ты навел о нем справки.
— Да.
— И, конечно, тебе не понравилось.
— Не все.
— Он воевал в Афганистане. — Вика подалась вперед. — Это тебя не смущает. Он сидел по ложному обвинению. Это, я думаю, тебя тоже не особенно смущает. Тебя смущает его работа.
Дед поднял на нее взгляд.
— Да.
— Потому что для тебя любой, кто занимается коммерцией, а не служит Родине, уже автоматически плохой человек?