— А Иван, значит, не режет?
На этот раз пауза вышла длиннее.
— Пока нет, — сказал дед.
— Вот именно.
— Пока, Вика.
Она медленно вернулась и снова села, но уже не так свободно, как вначале. Села прямо, сжав ладони на колене.
— Ты не одобряешь его.
— Нет.
— Совсем?
— Как человека — пока не знаю. Как твой выбор — не одобряю.
— Почему?
— Потому, что мир, в котором он сейчас живет, имеет дурное свойство затягивать даже сильных.
— А Юрин мир, значит, был лучше? — резко спросила она.
Дед усмехнулся уголком рта.
— Нет. Просто он был… другой. Юра и сейчас для меня загадка. Но в нем с самого начала чувствовался правильный стержень. Парень, который смог сделать очень многое и просто растворился, не требуя ничего, кроме возможности быть самим собой…
— Красиво сказал.
— Я старый, мне можно.
Вика впервые за разговор слабо улыбнулась, но сразу погасла снова.
— Ты думаешь, я не понимаю, кто такой Иван? — спросила она тихо. — Думаешь, я не вижу, что вокруг него не простые люди? Я вижу. Я просто… — она запнулась, — я вижу и другое. Он не пустой. Не слабый. У него есть честь, и он не врет в главном. Рядом с ним иногда бывает непросто, зато я чувствую себя желанной и любимой…
Дед долго смотрел на нее.
— Это уже серьезный разговор, — сказал он наконец.
— А ты думал, я играю?
— Нет. Я как раз вижу, что не играешь.
Он осторожно переставил чашку на столик и чуть подался вперед.
— Хорошо. Тогда слушай меня так же серьезно. Я не благословляю эти отношения. Но и запрещать тебе ничего не стану. Поздно. Да и бесполезно.
— Спасибо и на этом.
— Не ерничай.
— Стараюсь.
— Плохо стараешься.
Она опустила глаза. Дед продолжил:
— Я против не потому, что он «плохой». А потому, что такие люди редко принадлежат только себе. У них всегда за спиной чужие дела, чужие долги, чужая кровь, чужие обязательства. И те, кто рядом с ним, тоже могут оказаться втянутыми во все это.
Вика молчала.
— И все-таки, — сказал дед после паузы, — если уж ты решила идти в эту сторону, то лучше мне увидеть его самому.
Она подняла голову.
— Что?
— Привези его сюда.
— Ты хочешь с ним поговорить?
— Да.
— Как генерал?
— Нет. Как человек, который очень любит свою внучку и слишком хорошо знает цену мужской надежности.
Вика смотрела на него недоверчиво.
— И что, ты обещаешь не сожрать его заживо?
— Смотря как он будет держаться, — сухо сказал дед.
Она не выдержала и тихо рассмеялась.
— Бедный Иван.
— Вот не надо его жалеть. Если он действительно такой надежный, как ты говоришь, то переживет встречу с больным стариком.
Вика покачала головой.
— Ты невозможный человек.
— Это точь в точь слова твоей бабушки.
Она встала, подошла к нему и присела на подлокотник кресла.
— Ты правда хочешь его увидеть?
— Да.
— Хорошо. Я попробую.
Дед кивнул, потом вдруг сказал уже тише:
— И еще, Вика.
— Что?
— Не путай опору с заменой.
Она нахмурилась.
— Это ты о чем?
— О том, что иногда после потери одного сильного человека, женщина хватается за другого не потому, что любит, а потому что боится пустоты.
Вика медленно поднялась с подлокотника и посмотрела на него сверху вниз.
— Я не хватаюсь, — сказала она.
— Я и не сказал, что хватаешься. Я сказал — не путай.
Она помолчала. Потом очень спокойно ответила:
— Хорошо. Не перепутаю.
И он понял, что на сегодня сказал достаточно.
После Кубы море стало другим. Берег остался за кормой, там же осталась сладкая липкая пыль Сьенфуэгоса и бар с русской речью за соседним столом. Жизнь снова сузилась до палубы, трюмов, гула машин и качки. Днем все время съедала работа. Ночью часто не давали покоя мысли.
Мы шли в океане уже несколько суток. Погода стояла ровная, без сильного волнения. Теплый ветер, длинная ровная волна, тяжелое дыхание корпуса, скрип металла в темноте. Судно жило в своем ритме. Люди тоже понемногу стали понятней.
Рамон держал палубу в кулаке. Матео оставался Матео — немногословным, сухим, иногда язвительным и резким. Чино после бара стал меньше скалиться в открытую, но злобу не забыл. Тигре наоборот, после той ночи смотрел на меня уже не как на лишнего, а как на человека, которого стоит учитывать в каких то своих раскладах.
Это было и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что на таком корыте опаснее всего быть пустым местом. Плохо — потому что, как только тебя начинают учитывать, тебя начинают и использовать.