А там, дома, меня ждало черт знает что. Развал, грязь, девяностые, кровь, подлость, вся та херня, которую я уже знаю наперед. Но там были свои. А своих не бросают…
Только возвращался я туда уже не как человек, а как тень. С чужим именем, с валютой на поясе, с фальшивыми бумагами и с пониманием, что другого пути у меня просто нет.
Потянулся, встал, поднял с кровати кожаный мешочек и повесил его себе на шею. Потом надел рубашку навыпуск, застегнул ее и проверил, не видно ли ничего со стороны. Нет. Так и должно быть. После этого снова подошел к двери, прислушался. Тихо.
Я погасил свет и лег на застеленную кровать не раздеваясь. Сумку задвинул под кровать так, чтобы можно было достать ее одним движением. Нож положил под подушку. И еще долго лежал с открытыми глазами, слушая, как за окном гудит порт.
Июнь 1988 год. Москва.
Вечером здание уже пустело, но не до конца. По длинному коридору еще ходили люди в гражданском и в форме, хлопали двери, звонили телефоны. На нижних этажах пахло мокрыми тряпками уборщиц и дешевой полировкой, а здесь, наверху, уже иначе — хорошими импортными сигаретами, бумагой, дорогим кофе и настоящей властью.
Иван сидел в приемной молча, не листал журналы, не курил, не ерзал нетерпеливо на стуле. Просто ждал. Симпатичная секретарша несколько раз посмотрела на него с плохо скрытым любопытством, потом перестала. Такие, как он, в это здание просто так не заходили, но и случайными людьми здесь тоже не бывали.
На нем был темный костюм без лишнего лоска, светлая рубашка, без галстука. Лицо загорелое, жесткое, чуть осунувшееся. Движения спокойные, экономные. Из бывших военных. Той породы, которая и в гражданке все равно остается строевой — по посадке головы, по осанкее, по тому, как держится.
Дверь кабинета открылась. Из нее вышли двое — один в форме, другой в хорошем сером костюме. Оба прервали разговор, коротко глянули на Ивана и пошли дальше. Раздался звонок внутренней связи секретарша, подняла трубку и тут же поднялась.
— Иван Сергеевич, проходите. Вас ждут.
Иван встал и вошел.
Кабинет был большой, с темной мебелью, высоким окном и тяжелыми шторами. На стене карта Союза, портрет Горбачева без характерного пята на лысине, телефоны нескольких линий, в углу небольшой бар. На длинном массивном столе лежали папки, стояла пепельница из темного стекла, бутылка «Боржоми» и две рюмки, но налито пока не было.
Генерал Потапов сидел за столом и ничего не делал — только смотрел в какую-то бумагу. Нарочно, конечно. Не поднял голову сразу, не встал, не сделал ни одного лишнего движения. Дочитал строчку, положил лист в папку, закрыл ее и лишь после этого перевел взгляд на Ивана.
За три года он стал тяжелее. Лицо раздалось, подбородок налился, волосы поредели. Но вместе с этим в нем появилось что-то еще более неприятное — спокойствие человека, который привык, что в кабинет к нему входят уже не спорить, а согласовывать. На плечах генеральские звезды. На пальце тяжелый перстень с камнем. Голос, когда он заговорил, был ровный, негромкий.
— Присаживайся, Иван.
Иван сел.
Потапов достал сигареты, предложил пачку.
— Будешь?
— Нет.
— Правильно. Я вот все бросить собираюсь.
Он закурил и чуть усмехнулся своим словам. Усмешка была из тех, что ничего не значат.
— Ну как у вас там дела? — спросил он. — Склад на Электрозаводской закрыли нормально?
— Нормально.
— Людей хватило?
— Хватило.
— Шума не было?
— Нет.
Потапов кивнул. Перелистнул какую-то бумагу, хотя и так все знал и без бумаг.
— А с грузом из Риги что?
— Дошел.
— Потерь?
— Нет.
— Твои ребята работают аккуратно.
— Стараются.
Потапов опять кивнул, будто отметил это для себя. Потом потушил сигарету, налил себе минералки и только после этого перевел разговор к тому, ради чего, собственно, и звал.
— Времена меняются, Иван, — сказал он. — Ты это, думаю, и сам видишь.
Иван ничего не ответил. Смотрел бесстрастно, не давая прочесть свою реакцию.
— Еще два года назад все делалось через подвалы, задние комнаты ресторанов и конверты под столом. Сейчас так уже тесно. Пошли кооперативы. Пошли производства. Пошли реальные деньги. Кто это вовремя поймет — тот и останется наверху. Кто не поймет — будет и дальше возиться в своей песочнице. А то и вовсе слетит.
Иван едва заметно улыбнулся краем губ.