— Которые людей травят и на бабки кидают, — спокойно отвечаю ей.
Пощечина вышла звонкая. Даже голова чуть дернулась. Хорошо приложилась. Рука быстрая, кисть поставлена. Не балерина, значит. Или не только балерина.
Я не стал отвечать. Просто выровнял руль и чуть сбросил скорость, чтобы не вылететь на тротуар.
— Останови машину, — требовательно сказала она.
— Прямо тут?
— Да! Прямо тут.
Я перестроился к обочине и затормозил. Заглушил двигатель. Некоторое время мы молчали. За окном мимо прошла женщина с двумя сетками, осторожно покосилась на нас и сразу отвернулась.
Регина дернула ручку двери, но не вышла сразу. Сначала обулась бы, наверное, если бы было во что. Потом посмотрела на свои сломанные туфли, сжала губы в тонкую ниточку и распахнула дверь.
— Я только козлов наказывала, — бросила она, не глядя на меня. — Нормальных людей не трогала.
— Конечно, — пожимаю плечами. — Все так говорят, типа благородные мошенники. А я тоже, значит, козел?
Она резко повернулась.
— А кто же еще? Ты сам меня траванул.
— Каков привет, таков и ответ.
На секунду мне показалось, что она сейчас снова ударит. Но она сдержалась. Только лицо стало совсем белым, а глаза уже не злыми, а ледяными.
— Пошел ты, Юра…
— Я лучше поеду. А ты далеко босиком не уйдешь.
— Не твоя забота.
Она сильно хлопнула дверью. Так что стекло дрогнуло. Потом выпрямилась, гордо вскинула голову и пошла по тротуару босиком, держа туфли в одной руке. Шла ровно. С прямой спиной. Будто не ее только что пытались силой затащить в машину. Будто не она еще минуту назад сидела рядом со мной, с красной щекой и дрожащими пальцами.
Я невольно залюбовался и смотрел ей вслед еще несколько секунд. Красивая. Злая. Упрямая. И опасная.
Потом перевел взгляд в зеркало. Никого. Но это ничего не значило. Синий «Мерседес» и его ездоков я теперь запомнил, и они скорее всего меня тоже.
Повернул ключ, забыв, что не снял со скорости. Машина мягко дернулась вперед. Чертыхнулся.
Ну что, Юра Антонович, поздравляю! Хотел тихой спокойной жизни у моря? Ну на, получай. И за кого? За клофелинщицу, мать ее!
Геленджик. Поздний вечер.
Дом Гурама стоял на склоне, за высоким каменным забором, с которого открывался вид на темную бухту. Днем отсюда, был очень красивый вид: море, яхты, белые корпуса санаториев, зелень, дорога серпантином. Но сейчас за окнами чернела только ночь, редкие огни внизу и отражения в стекле.
В большом зале пахло дорогими сигаретами, и хорошим кофе. На полу лежал турецкий ковер, такой плотный, что шаги глохли. У стены стоял сервант с хрусталем, импортной посудой и дорогими импортными бутылками. В углу — большая японская видеодвойка. Там без звука крутился какой-то гонконгский боевик. Над низким столиком висела тяжелая хрустальная люстра, но горела только половина ламп, и от этого комната казалась еще более мрачной.
Гурам сидел в глубоком кожаном кресле, чуть откинувшись назад. Невысокий, плотный, с тяжелым лицом и густыми черными бровями. Седина уже тронула виски, но старым он не выглядел. Скорее наоборот — возраст только добавил ему веса. На нем была светлая рубашка, расстегнутая у ворота, темные брюки и мягкие домашние туфли.
Рядом, за его правым плечом, стоял высокий мужчина на вид лет пятидесяти, весь в черном. Черная рубашка, черные брюки, черные туфли. Широкие плечи, коротко стриженные седые волосы, сухое лицо не выражающее эмоций. Звали его Гоча. Он молчал и смотрел на стоящих перед Гурамом людей так, будто перед ним было пустое место.
Инал сидел на стуле, держа спину неестественно прямо. Лицо распухло, кожа на скуле потемнела, губы рассечены. Челюсть в травмпункте стянули шинами, и говорить он почти не мог. Только мычал и шипел сквозь зубы, время от времени морщась от боли. Рядом виновато стояли Гига и Васо. У Гиги уже наливался синяк на челюсти. Васо держался чуть боком, будто ему было больно стоять прямо, но старался делать вид, что ничего страшного не произошло.
Гурам долго молчал. Это молчание было хуже крика. Он посмотрел сначала на Инала. Потом на Гигу. Потом на Васо. Потом перевел взгляд снова на Инала.
— Трое, — наконец сказал он тихо.
Никто не ответил.
— Вас было трое здоровых мужиков, — продолжил Гурам тем же тихим бесцветным голосом. — У вас была машина, ствол, а против вас — баба и всего один мудак.
Он чуть подался вперед.
— И что я вижу? Бабы нет. Мудака этого тоже нет. У тебя челюсть проволокой стянута. Теперь будешь месяц бульончики через трубочку глотать. Этот рядом стоит, как будто его по голове молотком били. А этот… — Гурам перевел взгляд на Васо. — Этот яйца свои теперь неделю в руках носить будет.