За эти годы Вика изменилась. Исчезла девчоночья мягкость. Появилась резкость. Уверенность. Она стала красивее какой-то взрослой, жесткой красотой. Теперь в ней чувствовался характер. Она и раньше была характерной, но теперь в ней появилась настоящая жесткость.
— И что хочет твой редактор? — спросил Иван.
— Смягчить. Как всегда. Убрать фамилии. Убрать цифры. Убрать упоминание замминистра.
— Может он и прав.
Вика резко подняла глаза.
— Ты тоже считаешь, что нужно молчать?
— Я считаю, что сейчас очень непростое время. — спокойно ответил Иван. — Слишком умные и правильные люди, иногда нарываются на очень большие неприятности. Пусть тебя не обманывает эта трепотня о гласности. Есть круги, которые еще нельзя трогать. Да и, честно говоря, всегда будут неприкасаемые….
— Вот поэтому у нас все так и происходит. Все молчат, пока страну растаскивают по кускам.
Иван ничего не ответил. Он смотрел в окно поверх чашки кофе. Последние несколько дней внутри сидело тяжелое, липкое напряжение. Именно такое бывает перед большой дракой, когда еще ничего не началось, но ты уже чувствуешь — сейчас рванет. И тогда хочется путь уж быстрее все случится, лишь бы закончилось это мучительное ожидание.
Три дня назад, он отменил почти все встречи. Отправил своих людей с приказом «не отсвечивать». Предупредил начальника охраны сидеть тихо и не лезть ни в какие конфликты. Все точки обеспечить дополнительной охраной, так, на всякий случай. Даже машины приказал лишний раз не гонять по Москве.
Вика не понимала, к чему все неумолимо приближалось. Да и не должна была понимать. Иван бы тоже не понимал до конца, если бы не Юра. Он уже давно его предупредил, что в августе будет попытка переворота. ГКЧП.
— Они проиграют за три дня. Жаль конечно, что у них не получится, но и не может получиться. Не те люди взялись за это дело, да и страна уже не та. Этого не остановишь. Попробуешь — просто раздавит в лепешку — сказал тогда Юра, приехав в Москву по делам в очередной раз.
Тогда Иван слушал это с тяжелым ощущением нереальности. Но он уже несколько раз имел возможность убедиться, что Юра в таких прогнозах, которые, на самом деле, были точным знанием — не ошибается. Ни в чем. И от этого становилось по-настоящему жутко.
Одно дело было выслушать занимательную историю о переселении душ. Об их дружбе в другом мире и в другом времени. О том, что вскоре должно случиться со страной… И другое собственными глазами видеть, как неумолимо сбывается все то, о чем тогда говорил этот непостижимый для него парень…
Настя вдруг громко засмеялась и швырнула ложку на пол.
— Ну все. — вздохнула Вика. — Приехали.
Она поднялась из-за стола и подошла к телевизору.
— Хоть новости включу. С утра по радио какая-то ерунда идет.
Щелкнула кнопка. На экране сначала появилась рябь, потом возникло изображение сцены Большого театра. Заиграла музыка Чайковского. «Лебединое озеро».
Вика замерла. Несколько секунд она просто смотрела на экран, будто не понимая, что именно видит. Потом беспомощно посмотрела на Ивана.
— Ваня…
Он уже и сам все понял. Внутри будто что-то тяжело опустилось вниз. Вот и началось.
— Что-то случилось. — тихо сказала Вика.
На экране молча танцевали балерины.
— Господи… — выдохнула она. — Горбачев умер что ли?
Иван поставил чашку на стол.
— Не знаю. Сейчас скажут. — сказал он ровным голосом.
Но он уже знал. Точно так же, как знал и то, чем все закончится. От этого знания становилось не легче, а только хуже.
Потому что одно дело — слушать странные рассказы Юры про будущее и совсем другое — сидеть сейчас на собственной кухне и смотреть, как это будущее начинает свершаться на твоих глазах.
Из телевизора донесся сухой голос диктора:
— В связи с невозможностью исполнения Михаилом Сергеевичем Горбачевым своих обязанностей по состоянию здоровья…
Вика медленно опустилась на стул.
— Господи… Как это здоровья… Мы же не дураки… Это переворот?
Иван не ответил сразу. Он смотрел в экран очень внимательно. ГКЧП. Янаев, Крючков Павлов, другие. Какие-то все жалкие и совсем не похожие на тех, кто держит в руках власть… Все именно так, как говорил Юра. Все до мелочей.
Настя недовольно захныкала, требуя внимания. Вика машинально взяла дочь на руки, но продолжала смотреть телевизор широко раскрытыми глазами.
— И что теперь будет? — тихо спросила она.
Иван перевел взгляд на жену.
Потом на дочь.
Потом снова на экран, где шла трансляция выступления Янаева.
— Ничего страшного. — спокойно сказал он. — Скоро во всем разберутся…
Но внутри у него уже было холодное и тяжелое осознание происходящего. Никто ни в чем не разберется. СССР уже кончился. Просто большинство людей этого пока этого еще не поняли.