За окном — серое, но уже по-весеннему высокое небо. Ветки старого клена, голые, но набухшие почками, царапают стекло. В палате пахнет хвоей — Надежда Степановна, медсестра, принесла свежую ветку в кувшин, «для воздуха».
Виктор Петрович сидит в кресле у окна, укрыв ноги пледом. Рядом на низком столике — шахматная доска, партия с самим собой застыла на середине. Костыль прислонён к подлокотнику. Он выглядит лучше, чем месяц назад: морщины вроде стали мягче, в глазах — не прежняя сталь, но уже спокойная, осмысленная ясность.
Вика влетает в палату с легкого морозца — щеки румяные, глаза блестят, из-под пуховой шапки выбивается тёмная прядь. В руках — большой пакет с яблоками и свёрток с бабушкиными пирожками, до которых дед большой охотник.
— Деда! — Звонко чмокает его в щёку, плюхается на табуретку рядом и тут же начинает разматывать шарф. — Ну ты как? Скучал? Я сегодня без опозданий. Прихожу на перрон, а двери электрички прямо перед носом закрываются. А следующая только через час… Представляешь? Думала, машинист не откроет, а он наверное увидел в зеркало, и открыл…
— Ладно, егоза, зачет тебе, за то, что без опозданий. — Смеется дед. Его взгляд теплеет от положительных эмоций внучки. Но потом в его голосе появляется та самая, старая командирская интонация, от которой у Вики что-то екает внутри. — Однако, погоди тарахтеть. Садись ровно. Разговор есть.
Вика замирает, даже рука с яблоком, которое она уже достала из пакета, застывает в воздухе. Она знает этот тон. В прошлый раз, когда дед так сказал, она узнала, что Юра жив.
— Ты про Юру? — Голос у нее садится до шепота.
— Про него, внучка. — Виктор Петрович тяжело опирается на палочку, привстает, делает шаг к столу, где лежит газета. Вика вскакивает, хочет помочь, но он жестом останавливает. Берет газету, садится обратно, переводит дыхание. — Ты ему, если свяжетесь… Передай, что все закончилось.
— Что закончилось? — Вика бледнеет. — Дед, ну давай же, говори дальше… не пугай!
— Да не пугаю я, глупая. — Генерал кривит губы в подобии улыбки. — Кончилась его командировка. Слышишь? Он больше никто. Не секретоноситель, не свидетель, не… ну, в общем, обычный парень, попавший в сложные обстоятельства.
Вика растерянно моргает, не понимая деда.
— То есть как — никто? Он же…
— Он, — перебивает ее дед, поднимая палец. — Молодец. Большой молодец. Такое провернул, что… — он замолкает, подбирая слова, и вдруг усмехается. — В общем, вышло так, что его главная тайна, про которую он мне в прошлом году рассказывал… про «сны» свои… — Виктор Петрович делает паузу, внимательно глядя на внучку. — Она теперь не тайна. Она — легенда. Официальная. Часть операции. Документы подшиты, все засекречено, но для всех, кому надо знать, он работал под прикрытием. Внедрялся. Понимаешь?
Вика смотрит на деда широко раскрытыми глазами. До нее медленно доходит.
— То есть… Теперь ему уже ничего не грозит?
Виктор Петрович молчит долгую минуту. Потом качает головой.
— Я тебе этого не говорил, внучка. Никогда. Заруби себе на носу. Но для него… для Юры… все, что было до армии, до Афгана — это был вчерашний день. Вымышленная биография. Легенда, по которой он работал. И эта легенда… — он щелкает пальцами, с трудом, но щелкает, — … закрыта. Сдана в архив. Нет ее больше.
— Деда, — голос у нее дрожит, — а он… он сам знает, что это теперь легенда?
— Нет. — Генерал смотрит на нее устало, но в глазах — тепло. — Не знает. Потому и говорю через тебя. Если свяжетесь — передай. Скажи: что теперь все чисто. Темы про «сны» больше нет. Он может возвращаться. Куда хочет. Как хочет. Жить обычной жизнью. Никто его не тронет. Ни наши, ни… — он машет рукой куда-то в сторону запада, — те, другие. Мы вопрос закрыли.
— Но как? — выдыхает Вика. — Как вы могли…
— Вика. — Дед накрывает ее руку своей, сухой и теплой. — Он герой. Самый настоящий. Без кавычек. То, что он сделал в Бадабере, то, как он… там, у них… — голос генерала на секунду срывается, он прокашливается. — Он заслужил право на тишину. И мы ему этот тихий уголок… обеспечим. Слышишь? Это не моя прихоть. Это — решение. На самом верху. Ему дали «добро». Вольному — воля. Спасенному — рай. Или как там у вас, у молодых, говорят.
Вика смотрит на деда, и в глазах у нее сначала недоверие, потом робкая, боящаяся самой себя надежда, а потом — слезы. Она не плачет — слезы просто текут сами, по щекам, она их не замечает.
— То есть… он может вернуться? Домой? Ко мне? — Еще не веря спрашивает она.
— Может, Вика. — Виктор Петрович сжимает ее пальцы. — Если сам захочет. Если ты его позовешь. Но… — он поднимает палец, — если он вернется, то вернется как Юра Костылев. Обычный парень. Никаких там… «снов». Никакой другой жизни. Поняла? Прошлое — оно прошло. Осталось только настоящее и будущее.