— Быстро, — негромко говорю спутникам. — Шевелитесь. Надо валить.
Чало заканчивает у домика охраны. Там есть отдельная комната, что-то типа кабинета. Дверь распахнута, внутри — перевернутый стол, вытащенные ящики. Он молча выдернул из стены стационарный телефон, швырнул на пол и с силой наступил каблуком. Пластик хрустнул. Потом нашел распределительную коробку, вскрыл ее ножом и, не церемонясь, вырвал пучок проводов.
— Готово, — коротко бросил он, проходя мимо.
Педро, которого я вызвал по рации когда мы только начали сводить пленников к подвал, вытащил из будки у ворот вторую рацию — старую, тяжелую, с длинной антенной. Осмотрел, хмыкнул и ударил ее прикладом. Раз, другой. Пластик разлетелся, внутренности оголились. Он добавил еще несколько раз, пока та не превратилась в бесполезный мусор.
— Больше связи у них нет, — с удовлетворением сказал он.
Я кивнул и перевел взгляд на двор. Машины стояли под навесом: пикап и внедорожник. Мы выбрали пикап. Он проще, незаметнее, меньше привлекает внимание. Эрнеста уже сидит сзади. Наши вещи погружены в кузов.
Паулина вышла из дома последней. В руках — плотная черная сумка. Не спеша, без лишних движений, она подошла ко мне и протянула сумку.
— Все, — тихо сказала она не глядя на меня.
Я приоткрыл. Пачки долларов которые отдал нам хозяин поместья еще до катастрофы в подвале. Там двести пятьдесят тысяч. Наши с ней деньги, которые люди дона Альберто забрали, когда пришли к нам на ранчо. Семьдесят пять тысяч моих, остальные — заначка Габриэля. Закрыл сумку и отдал ей обратно.
— Давай в машину. — говорю ей сухо.
Она кивнула и молча пошла к пикапу.
Еще раз оглядываю двор. Ворота закрыты. Следы на земле затерты насколько возможно. Двери в дом прикрыты. Снаружи все выглядит так, как будто здесь просто еще спят. Все теперь к машине.
Педро сел за руль. Я рядом. Чало, Паулина и Эрнеста сзади Всю поклажу кроме сумки с деньгами положили в кузов и прикрыли брезентом. Двигатель завелся с глухим, приглушенным рыком. Педро вывел машину из-под навеса, аккуратно, без рывков.
У ворот я вышел, открыл створки, посмотрел по сторонам. Пусто. Ни огней, ни движения. Только где-то далеко, внизу, заорал петух.
Пикап медленно выкатился на дорогу. Я закрыл створки, накинул цепь, затянул как было. На секунду задержал руку.
У нас должно быть минимум четыре часа. Может чуть больше. Пока кто-нибудь не сунется в поместье. Пока не начнут искать. Пока не поймут, что здесь случилось.
Сажусь в машину.
— Поехали.
Педро кивнул и дал газу. Пикап мягко тронулся, колеса прошуршали по грунту, и поместье осталось позади, растворяясь в предрассветной серости.
Некоторое время ехали молча. Прохладный воздух, через приспущенное стекло, освежал и выдувал из головы дурные мысли. Небо светлело на глазах. Силуэты гор становились четче. Я смотрел вперед, но не видел дороги. В голове мелькали картины сегодняшней ночи. Все прошло почти идеально. Да были накладки, но в таком деле без них невозможно… Паулина. Блин!
— Эй чувак, не думай — тихо, сказал мне Педро. — Мы этой ночью сделали невозможное. А насчет Паулины, ты брось. Она все правильно сделала. Мне Эрнеста сказала. Альфонсо чуть не изнасиловал Паулину. Он порвал на ней платье. Его шакалы держали девчонку, а он уже теребил в штанах свой сухой стручок. Если бы не дон Альберто, он бы сделал это… Паулина еще тогда пообещала вырвать его гнилое сердце и сделала это.
В голосе Педро было настоящее восхищение. Я медленно выдохнул. Это ведь их мир, а я здесь только гость… Паулина была права, как и Педро до этого, а я нет. Я очень хотел договориться. Закрыть вопрос. Выйти чисто. Без крови. Как будто с такими, как дон Альберто, это вообще возможно. Глупость. И, в глубине души, я это знал. Всегда знал. Просто захотел поверить и обманул сам себя. А она нет. Она такая, как есть — дитя улиц и этих суровых гор. Она плоть от их плоти и сделала то, что должна была.
Я обернулся. Паулина сидела у окна, прислонившись к двери. Волосы растрепанны, лицо бледное, но спокойное. Не смотрит ни на кого — просто в окно, на занимающийся рассвет. Ни тени сожаления. Истерики нет. Оправданий нет. Сделала и приняла. Я невольно усмехнулся. Моя. Жесткая. Упрямая. Без сопливых розовых иллюзий. Такая и выживает. Она повернулась и взглянула на меня. Без вызова, но твердо. Я послал ей губами поцелуй и ее лицо смягчилось, а глаза сразу потеплели. Она ответила одними губами.
— Te amo, mi guerito. (Люблю тебя, мой беленький).