— Монтано запретил нам лезть к мексиканцам и Педро, — осторожно напомнил он.
— И правильно сделал. — Томазо усмехнулся одними уголками губ. — Значит, мы и не будем лезть к Педро. Мы будем смотреть на Игнасио. А еще лучше — на место, куда Игнасио смотрит сам.
Он медленно повел пальцем по краю карты.
— С этого момента наши люди не висят ни на Педро, ни на мексиканцах в лоб. Мне не нужны еще одни идиоты, которые полезут через перекресток на красный и снова засветят работу. Мне нужны глаза. Тихие. Дисциплинированные. По одному, по двое. На удалении.
— У самого парка?
— Не только. — Томазо покачал головой. — Один экипаж сядет так, чтобы видеть подъездную дорогу с востока. Еще один — северный подход. Еще двое пусть пасут тех, кто будет пасти парк сам. Если люди Игнасио уже там, я хочу видеть не только парк, но и их. И если возле пепелища сидят федералы, а они там точно сидят, я хочу знать, где именно они устроились.
— А если появится Педро?
— Ничего не делать. — Томазо повернулся к нему. — Слушай внимательно, Алонзо. Ничего. Ни одного лишнего движения. Ни одной героической попытки схватить его за шиворот. Педро сейчас важен только как дорожный знак. Он должен сам отвести нас туда, куда надо.
Алонзо кивнул.
— А если появится русский?
Томазо секунду молчал.
— Тогда все зависит от обстоятельств. Если он будет один и если мы сможем взять его без шума — возьмем. Но только если это не сорвет картину. Если же он приведет нас к чему-то большему, то пусть ведет. Пока…
— Ты думаешь, он действительно связан с Педро?
— Я думаю, — спокойно ответил Томазо, — что для мертвеца, каким его считают, вокруг него слишком много движения.
Он вернулся к окну, взял наконец чашку с кофе, сделал глоток и сразу поморщился — напиток успел окончательно остыть.
— Еще одно, — сказал он, не оборачиваясь. — Свяжись с Рицци. Пусть его уличные крысы не вмешиваются. Только смотрят. Мне не нужно, чтобы Игнасио почувствовал себя окруженным раньше времени. Если он заподозрит еще и нас, он спрячется глубже, или взбесится. А мне нужно, чтобы он был спокоен и наоборот, полез вперед.
— Потому, что тогда он сам приведет нас к Педро?
— Потому что тогда, — тихо сказал Томазо, — все приведут друг друга в одно место, и мы уже будем там.
Алонзо понимающе кивнул.
— Сделаю.
Он уже двинулся к двери, когда Томазо остановил его:
— И подбери людей получше. Не тех болванов, что в прошлый раз сели на хвост как слепые козлы. Мне нужны спокойные головы. Те, кто умеют долго ждать.
— Понял.
Когда дверь закрылась, Томазо снова подошел к карте. Некоторое время он просто стоял, глядя на северную часть за городом, где чернело название трейлерного парка.
Монтано, сам того не желая, помог ему. Закрыл прямую дорогу и заставил искать правильную. Не через Педро. Через место, куда Педро все равно придется вернуться. Томазо взял карандаш и поставил на краю карты маленький крестик. Потом еще один. И еще.
Набросал точки для людей — не слишком близко, не слишком далеко. Так, чтобы видеть и не светиться. Так, чтобы парк стал клеткой для тех кто туда сунется, но они этого не заметили.
На улице уже вовсю шумел день. Лос-Анджелес жил своей жизнью, ни о чем не догадываясь. Где-то федералы уже сидели на своих позициях. Где-то люди Игнасио тоже начинали шевелиться, думая, что охотятся на других.
Томазо едва заметно усмехнулся. Пусть охотятся. Иногда лучший способ поймать зверя — это не гнаться за ним самому, а просто сесть у водопоя и дождаться, пока он туда сам придет.
И, судя по всему, таким водопоем теперь становился старый трейлерный парк на дороге ведущей на Санта-Барбару.
С момента налета на дом, где держали Педро, прошло уже два дня. Время поджимало. У нас оставалось всего четыре дня. Педро уже вставал и даже ходил по дому, хотя двигался пока осторожно, как человек, который еще не до конца уверен в собственном теле. Плечо у него оставалось туго перетянутым бинтами, на лице не до конца сошли синяки, но в глазах снова появился прежний огонь.
Пеппе и Чало с утра уехали прокатиться по району. В последние дни люди Игнасио, взбешенные нашим налетом, перерыли весь Уилмингтон в поисках Педро. Пеппе и Чало пока были вне подозрений, но я строго предупредил обоих: никаких контактов со своими. Вообще ни с кем. Покатались, посмотрели издали — и назад. Перед этим обязательная проверка на наличие хвоста.
За эти два дня они успели увидеть и мое настоящее лицо. После тридцатилетнего латиноса Хесуса Рамиреса, мое преображение в белого парня двадцати лет, произвело на обоих сильное впечатление. Пеппе аж подпрыгнул на стуле, когда я смыл в ванной грим и вошел в комнату. Чало только вытаращил глаза, но вопросов задавать не стал. После всего, что мы уже пережили вместе, держать их в неведении дальше было глупо.