Наконец к ней подошел доктор. Он почему-то не улыбался. Он был не похож на себя, на того веселого общительного человека, каким Грэйс знала его последние шесть месяцев. Он был сам не свой от горя и жалости.
— Что с ребенком? — спросила она.
— Мы не смогли ничего сделать.
— Что?
Оказалось, ребенок родился с сильно недоразвитым сердцем. Вернее, была только одна половинка сердца. Это выяснилось при вскрытии. После крещения, во время которого мертвую девочку нарекли именем Черити, после похорон в Гранд-Рапидсе, Грэйс спросила у своего доктора — отчего с ней и ее ребенком случилось такое несчастье? Ведь она соблюдала все правила, вела здоровый образ жизни, выполняла все предписания доктора.
— Существует множество разнообразных факторов, приводящих к таким вещам, — ответил доктор, — и о многих из них наука не знает. Я могу высказать только свое личное мнение. Помните, я спрашивал вас, когда вы обратились ко мне впервые, о наркотиках? Вы когда-нибудь принимали их?
— Нет. Я уже говорила вам об этом.
— Грэйс, я не собираюсь вмешиваться в вашу жизнь, мне просто хотелось бы это знать для накопления опыта.
— Я действительно никогда не принимала наркотиков. У меня и без них хватает фантазии.
— А отец вашего ребенка?
Томми наркоман, ошалело подумала Грэйс.
— Но разве это имеет значение? — спросила она. — Он даже не живет со мной.
— Наркотики изменяют гены, вызывают у детей уродства. Это убило вашего ребенка или что-то другое, я не могу сказать.
Томми курил гашиш. Грэйс не видела, но знала об этом, потому что от него пахло гашишем. Принимал ли Томми другие наркотики? На эту тему Грэйс с ним ни разу не разговаривала. Ну и черт с ним. Она его уже никогда не увидит, а бедную девочку с того света не вернешь.
Грэйс написала элегию о смерти. Это творение явилось ее искупительной жертвой в дар непонятным силам природы. Несколько лет спустя Грэйс случайно обнаружила эти стихи и разрыдалась. Она оплакивала и ребенка, и себя, вернее, ту молоденькую, неопытную, нежную, ласковую и доверчивую девушку, которой она была в то опаленное бедой время. Если бы жизнь можно было начать сначала! Тогда Грэйс ни за что бы не стала встречаться с Томми Паттерсоном.
Глава 17
Наркозависимость
Труди Шурфут никак не могла понять — зачем в Ривер-Рэйндж-Клинике ее заставляют носить больничную одежду? Почему бы ей не ходить в своей? Она заготовила джинсы с ручной вышивкой, а здесь ей приказали надеть больничные джинсы. Почему? Не для того ли, чтобы включить их в счет по цене в три раза большей, чем они стоят на самом деле? А зачем стандартные рубашки — розовые для женщин, синие для мужчин и желтые для неопределенных в половом отношении? Да еще эти надписи на рубашках — спереди «Я выздоравливаю», а сзади «Ривер-Рэйндж-Клиник». В клинике хотят, чтобы их пациенты были помечены на тот случай, если кто-нибудь из них вдруг решит перемахнуть через высокий забор и вырваться в город? Куда же Одель Хэмптон засунула бедную Труди?!
А вчера ее в группе обвинили в несовместимости. Скажите, ради Бога, как Труди может поладить с такими людьми? Пятеро нюхали кокаин, двое свихнулись на героине, а один сошел с катушек от стимулятора «спид». Вот так группка! Что у Труди общего с ними? Разве они имеют хоть малейшее понятие о священных грибах?
А как прикажете относиться к психотерапии, которую ей прописали лишь потому, что не хотят серьезно воспринимать тот непреложный факт, что душа Труди уже три раза переселялась из тела в тело? Доктор Сабон тоже хорош! Прикидывается, будто заботится о пациентах и сострадает им, а сам насмехается над переселением душ! Эх, был бы жив Томми, он бы показал им всем! И всезнайке доктору Сабону тоже.
Но Томми нет.
Труди шмыгнула носом. От прекращения приема наркотиков у нее начался насморк. В этот момент мимо проходил один из членов ее лечебной группы. Заметив, что Труди страдает от абстинентного синдрома, он остановился и заговорил:
— Вот это самое хреновое, когда начинает течь нос. Верно ведь? Этого я всегда боялся. Вот почему я здесь. В юности я тратил большие деньги, чтобы нос был в порядке. А теперь плевать.
Он хотел сказать еще что-то и наверняка сказал бы, но Грэйс демонстративно отвернулась. Наркоман пошел прочь. Кругом одни наркоманы. Как их здесь много!
И зачем она позволила Одель запихнуть себя в это проклятое место? Над этим вопросом Труди мучилась чаще всего. Но иногда работать извилинами было неимоверно трудно. Ну просто невыносимо трудно. А все-таки, что же произошло? — начала вспоминать она. Ага, Томми умер. Все были так расстроены. И Одель, и Грэйс, и Китти. Нет, не Китти, а Киттен. Потом говорили, что он умер очень быстро. А, вспомнила — говорили, что кто-то столкнул его с обрыва. Но как же так? Разве Томми не умел летать? Помнится, он рассказывал, как летал. Нет, летал не так, это не левитация, как ее называют всякие шарлатаны, которые к тому же по раскаленным углям ходят. Ведь всем известно, что угли предназначены для пикника, чтобы готовить на них еду. Томми летал, это точно. И я летала. В голове тогда было.