Генрика эта ее озадаченность так развеселила, что хохотал он долго и вкусно.
– Ну, ты спросила! Я же говорил тебе, что довелось мне в моей жизни поокаянствовать на ниве киллерства. Как считаешь, много бы я накиллерствовал, не зная повадок санаторов?
Генрик был прав, опять же, как всегда, и его совет – избавление от хвоста должно выглядеть а-абсолютно естественной случайностью – был Аной-Сурией воспринят не только как истина в последней инстанции, но и как руководство к действию.
Ана-Сурия была намерена войти через портал санатория, а выйти назад в Город через порталы ЦУПа – если удастся, разумеется – и посвятить остаток дня обзаведению парочкой надежных лежбищ.
За санаторным порталом ее встретила гробовая тишина. Все внутренние порталы были открыты, все румы, даже кордегардия и помещения канцелярии санатория были абсолютно пусты, биопьи посты, на которых, как она помнила, всегда торчала парочка – другая мордоворотов, были вертухаями брошены, причем, судя по всему, весьма поспешно.
Ана-Сурия проходила коридор за коридором, заходила в румы, в которые во время оно и одним глазочком не посмела бы заглянуть, нигде не было ни единого человека. Все вокруг носило следы поспешного бегства охраны и последующего чудовищного разгрома, что учинили ворвавшиеся толпы люмпов. Все охранные киберсистемы, информационные сети и хранилища информации были основательно и с полным знанием дела разгромлены, в чем Ана-Сурия лично убедилась, попытавшись к ним подключиться. Электронные системы слежения и контроля – в том числе система глобального внутреннего видеонаблюдения (ура!) – были выведены из строя с не меньшей основательностью. Ане-Сурие было очень трудно себе представить, что подобный разгром, уничтоживший все следы информации о содержавшихся здесь подсанационных, мог быть проведен озверевшей толпой бесноватых гидропонщиков. "Впрочем, что это я?.. – удивилась она собственной глупости. – Сами подсанационные и громили. Они-то точно знали, что к чему, где и для чего. Тут и оконтакторенные сиживали. Попробуй-ка их теперь отловить, да засадить обратно. Вспотеешь доказывать, что они – беглые".
Впрочем, когда она добралась до мест былого обитания руководства санатория, до "белых румов", то увидела, что некую уборку – пусть и самую поверхностную – тут проводили.
Ана только теперь сообразила, что нынешние городские власти вряд ли могли оставить санатории вообще без охраны, или, хотя бы, без наблюдения, и тут же почувствовала себя неуютно. Место было абсолютно пустынное, и если нарваться на вертухая… черт его знает, что может придти в тупую биопью башку?
– Опять кого-то принесло на мою голову! Что тебе тут надобно, стервочка? Любопытствуешь, или ищешь чем поживиться?..
Голос был знаком. До жути. Ана-Сурия повернулась, уже зная, кого увидит.
Да. Это была она. Та самая фельдшер-биопша, Жаба, лесбиянка и садистка, что так издевалась над Аной в последние дни перед побегом.
– Госпожа Бюллер? – в голосе биопши имело себя быть безмерное удивление, смешанное с испугом. – Простите мне мою дерзость, отсюда то и дело приходится вышибать всяких оглоедов и поодиночке, и группами… но что Вы-то здесь… еще раз простите, Вы, возможно, не знаете? На Вас разослана ориентировка. Ваш брат, папаша, да что там – сам Координатор Ховрин лично требуют разыскать Вас, во что бы то ни стало.
– Ай, да пошли они, – перебила Жабу Ана-Сурия. – Если бы ты только знала, как они все меня достали! Я надеюсь, что мы с тобой найдем общий язык: ты не видела меня, я тебя, и все довольны. Ты, во всяком случае, уж точно останешься довольна.
Жаба растерялась. Глазки у нее бегали, рожа покраснела и приняла потешное умоляющее выражение.
– Но, госпожа Бюллер, и Вы меня поймите. Ориентировку разослала сама полковник Флери, а она будет похуже генерала Жарко. Ей ничего не впаришь, она меня как муху! Видеонаблюдение здесь, внутри санатория, не восстановлено, но по периметру вполне себе функционирует. Так что Ваше появление записано. Как ни кинь – всюду клин, или я прозевала, или… и того хуже. Все записи раз в неделю просматриваются внутренней безопасностью седьмого уровня, а там сейчас заправляют мальчики этого выскочки Гронкса. С ними не договоришься. Они по молодости, по отсутствию положительного примера и от общей дефективности ума благодарность воспринимают только в виде почетных грамот и прочих умозрительностей, которые по своей идеалистической неосязательности вовсе ничего не дают нам в ощущениях.
Пока Жаба с предельно страдальческим видом изливала из себя эти философические соображения, Ану-Сурию озарила счастливая идея, чуть не заставившая ее завизжать от радости.