Они сошли перед отелем «Моана» и снова окунулись в жаркую гудящую кутерьму дня получки, снова стали частью толпы.
— Дальше дойдем пешком, — сказал Анджело. — Если подкатим к самым дверям, они еще подумают, мы при деньгах. — Он шагнул на тротуар, повернулся и поглядел на таксиста, который уже выруливал от обочины. — Ха! Смешно.
— Что смешно?
— Да таксист этот. Если бы он так не разорялся, я бы точно решил, что он голубенький. Я их сразу отличаю.
Пруит засмеялся:
— Может, он потому их и ненавидит. Может, боится, что по нему видно.
«Таверна Ваикики» тоже была набита битком. Орали здесь чуть потише, вели себя чуть сдержаннее, но все равно было набито битком.
— Я подожду на улице, — сказал Пруит. — Ты пока сходи посмотри, там они или нет.
— Да ты чего? Ты же здесь уже бывал. Пойдем вместе.
— Бывать-то бывал. Но без денег не пойду.
— У тебя же есть деньги.
— На эти деньги даже стакана не купишь. Что мне, по-твоему, зайти и выйти, если их тут нет? Я не пойду. Буду ждать тебя здесь.
— Как хочешь. Знаешь, пока ехали, я почти протрезвел.
Анджело растолкал толпу и протиснулся в дверь «Таверны». Пруит остался на улице, прислонился к фонарному столбу и, засунув руки в карманы, разглядывал прохожих. Из подсвеченного разноцветными лампами маленького зала рядом с баром сквозь гул разговоров и звяканье стаканов неслась музыка — пьяный пианист играл что-то классическое. Пруит когда-то слышал эту вещь. Но как она называется, он не знал. Мимо прошло несколько хорошо одетых, вполне респектабельных женщин, они оживленно разговаривали с мужчинами, которые явно были моложе их и очень походили на солдат.
Вот что тебе нужно, Пруит, сказал он себе. Богатая дамочка-туристка. У таких женщин денег куры не клюют. И тратят они их не задумываясь. Эта мысль взбудоражила его, у него даже засосало под ложечкой. Но он вспомнил про Лорен и про «Нью-Конгресс», и радостное возбуждение опять осело в желудке плотным кислым комком. Черт побери, ты, кажется, тоже успел протрезветь, подумал он.
Имеет ли мужчина право изменять любимой женщине, если она проститутка и при условии, что встречаться он будет только с богатыми туристками, исключительно ради денег? Есть над чем подумать, Пруит. Загляни на досуге в «Правила хорошего тона». Он все еще размышлял об этом, когда за стеклянной дверью «Таверны» появился Анджело и махнул ему, чтобы он входил.
— Он здесь, — сказал Анджело. — И уже нашел одного для тебя.
Пройдя через бар — неброская богатая обстановка, удвоенные зеркалами пирамиды стаканов, вылощенные, вежливые бармены, рядом с которыми ощущаешь себя человеком второго сорта, — Пруит вслед за Маджио вышел на террасу.
В кабинке за столиком на четверых, ярко очерченные светом на фоне темного вздымающегося моря, сидели двое мужчин. Один — высокий и поджарый, с крошечными седыми усиками и коротко стриженной седой головой, глаза у него ярко блестели. Другой — очень крупный, с плечами во всю ширину стола и с намечающимся вторым подбородком.
— Это Пруит, — сказал Анджело. — Я вам про него, говорил. Мой кореш. Это Хэл, — он показал на худого, — тот самый, я тебе рассказывал. А это Томми.
— Привет. — В резком металлическом голосе Хэла проскальзывал какой-то акцент.
— Здравствуй, Пру, — сказал Томми густым басом, как из бочки. — Ничего, если мы тебя будем так называть?
— Пожалуйста. — Пруит сунул руки в карманы. Потом вынул их. Потом прислонился к стене кабины. Потом опять встал прямо.
— Что же вы, мальчики, стоите? — сказал Хэл с необычной, неамериканской интонацией. — Присаживайтесь.
Начинается, подумал Пруит. И сел рядом с толстяком Томми.
— Я тебе про Томми рассказывал, — сказал Анджело. — Он был дружком Блума.
— О-о, — Томми самодовольно улыбнулся. — Вы только послушайте. Я скоро стану знаменитостью.
— Но они с ним расплевались, — добавил Анджело.
— Да, — сухо сказал Томми. — Ошибиться может любой. Этот ваш Блум — дрянь. Мало того, что скотина, еще и сам голубой, как майское небо.
Хэл довольно засмеялся.
— Что будете пить?
— Коктейль с шампанским, — ответил Маджио.
Хэл опять засмеялся:
— Тони — прелесть! Всегда только коктейли с шампанским! Мне даже пришлось купить шампанское и научиться их готовить. Тони у нас гурман с замашками артиста. Святой Антоний Маджио, покровитель шампанского.
— Бред, — сказал Томми. — Бред сивой кобылы.
Хэл радостно захохотал:
— Наш милый друг не любит католиков. Он сам был когда-то католиком. Лично меня католики раздражают не больше, чем все остальные.
— Я их ненавижу, — заявил Томми.
— А я ненавижу американцев, — улыбнулся Хэл. — Я сам когда-то был американцем.
— Зачем же ты тогда здесь живешь? — спросил Пруит.
— Затем, мой дорогой, что, как это ни грустно, я должен зарабатывать себе на жизнь. Ужасно, правда? Но если уж мы об этом заговорили, то я не считаю Гавайи настоящей Америкой. Как и многие другие места, Гавайи стали Америкой не по собственному выбору, а в силу необходимости. Острова необходимы американским вооруженным силам. Как и все другие язычники, гавайцы с самого начала были обречены на обращение в христианство, причем в самую отвратительную его разновидность.
— Пру, ты что будешь пить? — перебил Томми.
— Коктейль с шампанским, — ответил за него Маджио.
Томми бросил на итальянца уничтожающий взгляд и снова посмотрел на Пруита.
— Да, — сказал Пруит. — Наверно, можно коктейль.
— Ты меня извини, — улыбнулся Хэл. — Когда меня увлекает разговор, я забываю обо всем на свете. Даже о еде.
Хэл подозвал официанта, заказал коктейли, потом опять повернулся к Пруиту.
— Мне интересен твой тип интеллекта. Я люблю разговаривать с такими людьми. Они поддерживают мою угасающую веру в человечество. У тебя пытливый ум, остается только направить его в нужное русло.
— Меня никуда направлять не надо, — сказал Пруит. — У меня есть собственное мнение. Обо всем. Включая гомиков.
Сидевший напротив него Маджио предостерегающе замотал головой и нахмурился. Томми в это время смотрел в сторону.
Хэл тяжело вздохнул:
— Зачем же так грубо? Это неприятное слово. Мы, конечно, к нему уже привыкли, но все-таки. Я понимаю, тебе сейчас немного не по себе. Первый раз в нашей компании…
Пруит заерзал на стуле и поднял глаза на бесстрастное лицо официанта, который ставил перед ними коктейли.
— Да, — сказал он. — Верно. Мне, конечно, все это непривычно. Я просто хотел, чтобы сразу начистоту. Я не люблю, когда меня поучают.
— О! — Хэл поднял брови. — Это мне уже нравится.
— Послушай-ка, Хэл, — резко вмешался Томми. — Ты случайно не забыл, для кого мы его пригласили? Для меня или для тебя?
— Конечно, для тебя, моя радость. — Хэл улыбнулся. — Просто мне интересно поговорить с новым человеком.
— Говори на здоровье. Только, ради бога, не разыгрывай перед ним спектакль. Он по складу не интеллектуал. Пру, дорогой, я правильно говорю?
— Наверно, правильно. Я ведь даже до восьмого класса не доучился.
— Хэл — учитель французского, — вставил Маджио. — В колледже преподает. Что-то вроде частной школы. Учит детей богатых родителей. А Томми работает где-то в центре. Он про свою работу не любит говорить. Томми, где ты все-таки работаешь? — Маджио опять энергично помотал головой и подмигнул Пруиту.
— Я писатель, — сказал Томми.
— Это понятно, — кивнул Маджио. — Но ты ведь и на работу ходишь, да?
— В настоящее время мне действительно приходится работать, — сухо подтвердил Томми. — Но это временно. Как только я накоплю достаточно денег, я целиком посвящу себя литературе. А где я работаю, не важно. Мне эта работа все равно не нравится.
— Я и то ничего о нем не знаю, — сказал Хэл. — Даже где он живет. Он мне ничего о себе не рассказывает. А мне лично все равно, кто что обо мне знает. Кстати, принято считать, что учитель французского чуть ли не обязан быть таким. И это меня вполне устраивает. И между прочим, я даю сугубо частные уроки. Ни в какой школе я не преподаю. Ни в школе, ни «в чем-то вроде школы», — он улыбнулся Анджело. — Но, как я уже говорил, я не путаю работу и удовольствие, и эти кошмарные потомки миссионеров никаких претензий ко мне пока не имеют. Более того, я думаю, им втайне даже нравится, что я такой. Предполагается, что если ты нанял детям такого учителя, то, значит, ты человек светский, с широкими взглядами.