С накладными ресничками я походила на светскую львицу, а вот девчонка с пышной грудью и нелепыми очками превращала меня в моль облезлую. Оба образа так разительно отличались друг от друга, что узнать меня в них — это нужно было очень сильно постараться. И только в момент моего перевоплощения.
Частник отвёз меня к высотке на Верхней Ботанике, туда и отправилась к нему на встречу, сделав вид, что я проживаю именно в ней.
Если бы старый Яша меня сдал, к водителю бы всё равно никаких претензий не нашлось. Дураку стало бы понятно, что искать кралю в том доме абсолютно бесполезно.
Двигаясь к подъезду, я незаметно стреляла глазами в разные стороны, поэтому первой и увидела Суховирского. Он стоял спиной, и если бы не дурацкая кепочка, в которой я застукала его накануне рядом с Гольдман, могла и не узнать.
Дёргаться смысла не было. Стало понятно, что ювелир сдал меня с потрохами, и двор полностью обложили, поэтому я спокойно продолжила путь.
Когда подходила к подъезду, из-за угла дома выглянул ещё один придурок и вразвалочку двинулся ко мне. Хоть бы рацию спрятал! Или он думал, что я не обращу на него внимания? Обратила. И никакая авоська с пакетами молока его не зашифровала. Лучше бы рацию туда засунул и прикрыл буханкой хлеба.
Не знаю, сколько времени заняло моё перевоплощение. Мне показалось минуту, а то и две, хотя на самом деле не должно было пройти более двадцати секунд. В крайнем случае — тридцать.
Впихнула шпильки за длинную батарею. Кстати, первое время меня это удивляло, но Люся подтвердила, что зимой батареи отапливались, а не стояли на каждом этаже для красоты. В моём сознательном детстве ничего подобного не было. Отапливать подъезд! Это с каким угаром нужно проснуться, чтобы подобное в голову втемяшилось.
Парик прижала под грудью корсетом, напялила очки и — вовремя! Нос к носу столкнулась с чуваком, у которого из кармана торчала рация.
На полусогнутых ногах и слегка сутулясь, я вышла из подъезда. К тому же он посторонился, любезно меня пропуская и закрывая своей тушкой от Суховирского, который уже шагал к нам. И, как мне показалось, всё, что он мог запомнить — пышную грудь и огромные, на пол-лица, очки, которые сползли на кончик носа и там застряли.
Я прошла через палисадник и в доме, рядом с детским садом, поднялась на пятый этаж. А потом весело наблюдала, как менты — аж двенадцать человек — дружно обсуждали невнятную ситуацию.
С водилы, как я и предположила, сняли кучу показаний, проверили документы и отпустили. Лицо Суховирского источало при этом такую злобу, что его ярость докатилась даже до меня.
Наверное, стоило уйти и забыть про ювелира, но что-то внутри меня сделать это вполне логическое действие не пускало.
Ну а какого чёрта он натравил ментов? И оставить это безнаказанно? Да ни в жизнь! Мог просто отказаться и сделать мне ручкой, так нет — начал плести про свою тяжкую жизнь, а потом стуканул. Да ещё кому! Сука старая. А сам-то каким образом на дому выполнял заказы? Без крыши, которой он должен был отстёгивать долю малую, не прокатило бы. А Суховирский, который тут как тут, и управдом — мамочка идейной комсомолки — реальное прикрытие. Родственнички!
Когда их осталось только двое: пацан, с лицом лейтенанта, сел на лавочку и принялся наблюдать за задней частью дома, и тот, с авоськой, с которым едва не столкнулась, устроился перед подъездом — мне в голову пришла великолепная идея.
Автомобили ментов только завелись, а я уже слетела с пятого этажа, сделала круг через палисадник и совершенно беспрепятственно проследовала в подъезд, чувствуя затылком на себе внимательный взгляд.
Зеркальце со мной было слишком маленькое, поэтому минут пять потеряла, пока пристроила парик и накладные ресницы. Мазнула помадой губы и утопила кнопку звонка.
Вот хорошее было время! Глазок на двери не ставили, открывали, не спрашивая, кто там. Камеры на подъездах как вид не существовали. Просто прелесть!
Двери в подъезде я открыла незаметно, зажав в руке платок и заслоняя спиной видимость. Больше нигде наследить не могла. И на звонок давила всё тем же платочком.
Открыл мне двери Соломон, и чтобы предотвратить крики и охи, я сразу отключила его, аккуратно опустив на пол.
Яков Моисеевич замер на пороге комнаты, ошарашенно глядя на меня.
— Живой, — успокоила я его, — минут через пару проснётся, поэтому создаём тишину. Чтобы я не нервничала.
— А-а-а, — протянул Яков Моисеевич, не отрывая взгляд от своего отпрыска.
— Бэ, — ответила я, подходя ближе, — что же вы так? Пожилой человек и лжёте. Могли ведь просто сказать, что не будете покупать бриллиант, а вы так некрасиво поступили. Разве вас не учили, что земля круглая?
— Ме-ме, — промычал Яков Моисеевич, — меня заставили. У меня совсем не было выбора. Но деньги есть, вот. Товарищи милиционеры оставили пакет, а в нём вся сумма. Принесли и… — он замолчал, оглянувшись на круглый стол посреди комнаты.
— И оставили деньги, чтобы когда их не будет, вы таки да купили бриллиант?
Я рассмеялась. Очень трудно такое развивалось даже в моём воображении.
Ювелир помотал головой.
— Они забыли, — он попытался улыбнуться, но вышло совершенно неубедительно.
— Менты забыли деньги? — не поверила я такой удаче и при этом сразу соображая, что это ненадолго. Сейчас озабоченность отойдёт на второй план, и они вспомнят. А вспомнят — пошлют кого-нибудь забрать денюжку, и, стало быть, следовало поторопиться.
— Нет, — ответил Яков Моисеевич невпопад и его глаза скользнули на Соломона, который начал подавать признаки жизни. — Возьмите, возьмите их и уходите. Не нужно трогать моего сына. Я вас умоляю.
Яков Моисеевич развернул пакет. Не маленький, надо сказать, пакет. Если перевести в пачки — штук пятнадцать, не меньше. И в чём их нести?
— Сумка есть? — поинтересовалась я у старого еврея.
— Вот, — он взял со стула авоську, — они ведь завёрнуты, и никто не догадается, что у вас деньги. Смотрите.
Он снова упаковал пачки в бумагу, превратив их в прямоугольный пакет, и всунул его в авоську.
Были бы родные, вряд ли еврей так легко с ними расстался, а так — не моё — не жалко. Свалит всё на дамочку, на нападение на сыночка и отмажется. А вот Суховирскому должно было достаться в этом случае по самые гогошары.
Честно говоря, я не знала, что такое гогошары, но Виталик на слёте несколько раз произнёс эту загадочную фразу. Люся сказала, что это перец такой, а не то что я подумала изначально, но встречать сей овощ мне ещё не приходилось.
«Спалю пучеглазую», — пришло на ум. Но я подхватила авоську и, улыбнувшись, сказала:
— Беру только по одной причине. Мне, можно так сказать, была нанесена моральная травма. Я перестала верить в честных людей. Поэтому забираю за моральный ущерб.
Глава 19
Когда я вернулась домой, то обнаружила пустую квартиру. Заглянула в мамину комнату на всякий случай, а то стояла слишком подозрительная тишина.
То, что Илья Спиридонович мог задержаться, в это я вполне верила, но куда могла умотать Прасковья Дмитриевна? А ведь обещала своему ненаглядному борща сварить.
Так как ничего похожего на обещанное не обнаружила, пришлось довольствоваться бутербродами под кофеёк. За этим занятием меня и застал Илья Спиридонович.
Я к тому времени уже и душ приняла и сидела в халатике, декольте и ножки демонстрируя. Совершенно не специально и никого не соблазняя. Вполне нормальное состояние, как у моего кота Барсика. Дома безопасно, и можно спать хоть на голове, что, в принципе, он и делал.
— Чем занимаешься? — поинтересовался Илья Спиридонович, заглядывая на кухню.
А то не увидел у меня в одной руке чашку, а в другой — бутерброд.
Я, перемалывая хлеб с колбасой, пробубнила в ответ нечто неразборчивое. На самом деле, оно и было неразборчивым.