— О, — обрадовался старлей, — так ты ещё и залётная, и, конечно, в драке не участвовала?
— Самую малость, — честно созналась я, — исключительно во имя справедливости. Терпеть не могу, когда несколько человек одного бьют.
— А-а-а, — протянул старший лейтенант, — защитница сирых и убогих. Ну, это ты пятнадцать суток себе уже заработала за хулиганство, а там ещё по существу пострадавших скажется.
— Какие пятнадцать суток, старлей? — возмутилась я. — Ты вообще не в курсе и разглагольствуешь. Мне сегодня в двадцать три пятнадцать нужно на поезд сесть.
— Так ты ещё и сбежать хочешь? — рассмеялся старший лейтенант. — Попытка побега знаешь как расценивается?
— Да ты совсем додик? — стала я закипать. — Вон мой рюкзак, достань из большого кармана сумочку и глянь на мои документы. Ты хоть знаешь, кто я?
— А мне до лампочки, — он пожал плечами. — У нас тут на прошлой неделе улицы подметал Наполеон. Так себя и называл. А месяца три назад Александр Македонский с веником бегал. Так что, если ты королева Франции, тебя никто не освободит от принудительных работ.
Стало понятно, что со старлеем разговаривать бесполезно, однако я всё равно предприняла последнюю попытку.
— Придурок, я Герой Советского Союза, и за то, что меня держали в клетке, завтра во всех газетах напишут. Обещаю. Открой немедленно, и, может, я буду более гуманной, и это тебе с рук сойдёт.
Старший лейтенант, уже собравшийся уходить, очень быстро развернулся на каблуках, и его лицо померкло.
— Да ты дрянь мелкая, за эти слова ты пять лет запросто схлопотать можешь.
— За то, что назвала тебя придурком? — я рассмеялась. — А как тебя ещё назвать? Живо достал мои документы. Я Бурундуковая.
— Да ты не уймёшься! — старлей обернулся к сержанту. — Гена, открой её и в допросную. Сейчас я с ней поговорю.
— Так нет ключей, — отозвался сержант. — Кусачев открыл камеру, а ключи, вероятно, в карман бросил. Тут вызов поступил, они сразу и поехали. А потом он сказал, что в больницу заедет. И до сих пор нет.
А я-то понадеялась: откроют дверку, и сама уйду. Не первый раз с ментами разбираться. Так нет же, Кусачев, зараза, сказал: через полчаса будет, и всё решим.
Ну вот точно: если день начинается криво, так и скользит по накатанной, и никак не исправить.
— Ну ладно, — согласился старлей, — я в кабинете подожду. Как приедут — меня вызвать. Лично с ней поболтаю.
И он исчез в коридоре. Хлопнула дверь, и снова наступила тишина.
Я уже собралась было обматерить сержанта, но в этот момент входная дверь распахнулась, и, меряя холл чуть ли не строевым шагом, появился знакомый майор. Фамилию я не помнила или она вообще не звучала в школе, но вот имя и отчество сразу пришли на ум.
— Максим Иванович, — окликнула я его, — вы очень вовремя, а то меня тут уже казнить собрались за помощь правоохранительным органам.
— Бурундуковая? Ева Илларионовна? — воскликнул он, узнав меня, и его глаза приняли форму трапеции. — А что вы здесь делаете? — спросил он, разглядывая словно в первый раз клетку, в которой я находилась.
— Так я и говорю. Решила помочь нашей родной милиции, и, как результат, сама загремела за решётку неизвестным образом. А у меня билеты на Львов в 23:15, и опаздывать я никак не могу.
Так оно и было. Лейтенант Кусачев привёз меня на дачу показаний после небольшого инцидента в парке и попросил подождать. Так как скамеек в холле не было, я попросила открыть камеру. Всё-таки два часа бродила по улицам Гомеля. Прикорнула внутри, а сержант захлопнул дверцу по какой-то своей прихоти. С одной стороны смешно, а с другой — я на поезд начинала активно опаздывать.
— Понимаю. Вы только не волнуйтесь, Ева Илларионовна, — пробасил майор, — я сейчас немедленно исправлю это досадное недоразумение.
Он развернулся к сержанту и спросил:
— Где акт задержания?
— Так нет акта, товарищ майор, — вытянулся сержант, — лейтенант Кусачев ещё не составил и никаких показаний не брал. Она сама попросилась в камеру из-за того, что сесть здесь негде.
— А кто её закрыл? — голос майора начал принимать повышенный тон.
— Я закрыл, товарищ майор, — признался сержант.
— Зачем?
— Так ведь не положено по инструкции, чтобы камера была открыта, когда в ней задержанный находится.
Майор тоже сообразил, что брать интервью у сержанта совершенно бесполезно, и, пожамкав губами, сказал:
— Открыть немедленно.
— Не могу, товарищ майор, — отозвался сержант, чем привёл майора в ярость.
— Что значит «не могу»? — заревел он. — Ты кому говоришь «не могу»?
— Товарищ майор, ключи у лейтенанта Кусачева остались. Как мне открыть?