— Что-то случилось? — поинтересовалась подружка.
— Ещё бы, — сказала я, — видишь этих двух патлатых парней?
— Дядечек? — переспросила Люся.
— Ну да, дядечек, — согласилась я, хихикнув, — нам нужно с ними познакомиться.
— Нам нужно что? — Люся отпустила мою руку и вопросительно уставилась на меня.
— Сейчас узнаешь, — ответила я и потащила подружку за собой.
Ещё бы: в руках у одного из них был фотоаппарат, причём не просто фотоаппарат, а «Полароид».
Он как раз нацелился на одну из башенок, чтобы сделать снимок, когда мы с Люсей подлетели к ним, и я, сделав очаровательную улыбку, сказала:
— Привет. В смысле — здравствуйте. А можно вы не будете просто так тратить ваши драгоценные кадры, а сделаете несколько групповых фотографий вместе с нами на фоне этого прекрасного замка?
Дядечка с фотоаппаратом нахмурился и развернулся в нашу сторону. Дядечка… В 1977 году ему было чуть больше сорока. Та же бородка, только не покрытая сединой, и пока ещё чёрные волосы.
Георгий Юнгвальд-Хилькевич. Почти молодой, вполне симпатичный и восемнадцатилетний д’Артаньян. Шутка: это ему по фильму столько, а выглядел он даже старше своих лет.
Но какая удача — сначала встретить Ерёменко с Нигматулиным, а теперь и эту парочку, о которой все заговорят через пару лет.
Глаза будущих знаменитостей глянули на меня, перебрались на Люсю, которая тут же покрылась красными пятнами, и снова вернулись на моё улыбающееся лицо.
— Простите, — произнёс Юнгвальд-Хилькевич, — мне кажется, что я ослышался. Будьте любезны, повторите ещё раз, что вы только что сказали.
Бука.
Я растянула губы ещё сильнее и повторила:
— Здравствуйте.
— Нет-нет, — сказал Юнгвальд-Хилькевич, — после того как вы поздоровались.
Я стрельнула глазами на Боярского и проговорила слово в слово:
— А можно вы не будете просто так тратить ваши драгоценные кадры, а сделаете несколько групповых фотографий вместе с нами на фоне этого прекрасного замка?
Юнгвальд-Хилькевич рассмеялся и кивнул на меня своему спутнику:
— Видишь, Миша, что творится на свете. Девочки желают познакомиться с двумя порядочными джентльменами, и каким занимательным способом!
Люся зарделась ещё сильнее.
— А мы и так с вами знакомы, — заявила я, — заочно. Мы тут на экскурсии, и у нас есть фотоаппарат, но пока мы проявим и напечатаем, боюсь, вы уже покинете эти славные места, а мне бы хотелось, чтобы на нашем совместном фото вы расписались на память.
Озадачились оба.
— Вот как, — с любопытством произнёс Юнгвальд-Хилькевич, — а вы в курсе, сколько стоит фотография этого аппарата? Думаю, нет. В кассете всего лишь восемь фотографий. Предложите хотя бы одну причину, почему мы должны с вами согласиться и потратить их на вас.
— Ну, во-первых, — сказала я, — потому что вы — Юнгвальд-Хилькевич, а это, — я кивнула на Мишу, — Михаил Боярский, и вы приехали сюда, чтобы на месте подобрать декорации для своего нового фильма.
— Действительно неожиданно, — проговорил Юнгвальд-Хилькевич, — но это вы могли прочитать в «Советском экране». Приятно, что вы запомнили и наши лица, но это ещё не повод.
Жлоб. Не повод ему. Через сорок лет в Евпатории, в одном милом ресторанчике, я оказалась за соседним столиком с Боярским. И каким бы ни был он знаменитостью, а с удовольствием сфоткался со мной на память, правда, на мой смартфон.
Сейчас они оба пока почти неизвестны и могли бы с удовольствием согласиться на предложение двух очаровательных барышень, так нет — повод им дай.
Я раздумывала меньше секунды. Полезла в сумочку и, выудив своё удостоверение, ткнула им в развёрнутом виде прямо под нос строптивому режиссёру. И выпалила на одном дыхании:
— Я Герой Советского Союза.
Глаза обоих будущих знаменитостей скрестились на удостоверении.
Юнгвальд-Хилькевич взял его в руки, прочитал, полюбовался на мою фоточку, сверил с оригиналом и, оглянувшись на Боярского, сказал:
— Убила наповал. Действительно, это серьёзный аргумент, чтобы мы поступились своими принципами.
Надо же, принципы у него. Едва не хохотнула.
Он вернул мне удостоверение и поинтересовался:
— И где вы желаете с нами сняться?
— Прямо здесь, — показала я на место перед ступеньками, там, где в самом начале фильма д’Артаньян едва не свалился со своего нелепого коня.
Я оглянулась и, заметив молодого человека, стоящего в сторонке, подозвала его:
— Юноша, позвольте вас на минутку. Пожалуйста, снимите нас на этом фоне.
Сказать, что я была разочарована, — ничего не сказать. Подумала: «Вот они, первые цветные фотографии в этом мире». Ага, как бы не так. Палароид оказался древнее мамонтов, и фотки не такими себе представляла. Лица, конечно, прекрасно получились, но, чёрт возьми, это ведь был импортный фотоаппарат, а снимки выползли из него мало того что чёрно-белые, так ещё и маленькие. Увы, пришлось довольствоваться такими.