К какой республике принадлежали девчонки, стало ясно по их выговору. Так коверкать слова умудряются только бульбашки с огромным количеством цеканья.
Я оглянулась. На койке у самого входа был скручен матрас вместе с простынёй и подушкой, а рядом на панцирной сетке лежал рюкзак. Вещей Садии я вообще нигде не обнаружила, хотя она должна была развесить сушиться мокрые вещи. А то так и сгниют, и домой ей придётся добираться в больничном халате.
Не люблю я пинать девочек, к тому же беззащитных, а по сравнению со мной они такими и являлись. И если бы они оскорбили только меня, возможно, я бы просто прогнала их с коек, но они назвали Садию узкоглазой. Вот это меня и задело.
Я одним быстрым движением ухватила ближайшую ко мне «бульбашку» за ухо и сдернула её с койки, а второй влепила оплеуху. Не сильно, но так, чтобы ей не пришло в голову дать сдачи. Её голова дернулась в сторону, и взгляд сделался перепуганным. Вероятно, в прошлом году «Бурундуковая» так себя не вела.
— Да ты… — та, что слетела на пол, выдала непечатную фразу, сообщив, что она сейчас сделает с наглой безмозглой молдаванкой.
Не дошло.
Я перехватила её за волосы и, заставив выгнуть шею, прошипела едва слышно, так, чтобы остальные девчонки, находящиеся в комнате, слов не разобрали:
— Сука малолетняя, ещё одно слово — и я тебе язык твой поганый вырву с мясом. Эти две койки заняла я первой, и мы будем на них спать. Поняла?
А чтобы дошло быстрее, я сжала второй рукой ей шею двумя пальцами. По себе помнила: очень больно, если знать, куда давить.
Девчонка громко взвизгнула и попыталась освободиться, да кто ж ей даст.
— Ты поняла? — спросила я повторно, ослабляя хватку.
— Поняла, — прохрипела она.
Я, оттолкнув её, развернулась ко второй:
— Чего сидишь? Особого приглашения ждёшь?
Собственно я сама не поняла, откуда у меня столько злобы скопилось. В кабинете было восемь коек, и какая разница, на какой спать всего-то одну ночь? Просто наглость возмутила, да ещё остальные девчонки с ехидством глянули на меня. Вот и решила, что подобное нужно пресекать. А то совсем на шею сядут и ножки свесят.
За Бурундуковую стало обидно. Ведь, судя по всему, в прошлом году эти две стервы малолетние измывались над ней, а она и ответить не могла. Вот и пробило.
Вылетели обе в коридор и помчались, вероятно, жаловаться. Как же — приезжие местных бьют.
Я скатала их матрасы и кинула на свободные койки, а наши приволокла обратно, но только мы с Садией разместились, как явилась ещё одна бульбашка лет тридцати и тоже с угрями на лице.
Ну, это уже диагноз, если она не может найти себе в таком возрасте мужика.
А ведь полно знакомых у меня в прошлой жизни было из Белоруссии. И парни, и девушки — и не помнила я, чтобы они такими наглыми были.
— Бурундуковая! — рявкнула она так, что стёкла в рамах задребезжали. — К директору немедленно!
Отбой, называется, объявили.
— Слушай, — я махнула рукой, — я устала и спать хочу. А после обеда ещё экзамен будет. Потом поболтаем как-нибудь.
— Давай, вставай, — заявила она нагло, — тебе уже ничего писать не нужно. Тебя исключили из участников олимпиады.
Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. И на каком основании? Только за то, что они пожаловались, и без всякого разбирательства? Бред какой-то.
Садия тоже подскочила на своей койке, но я её остановила:
— Спи, тебя это не касается, а я сейчас разрулю ситуацию. Не переживай.
Во второй раз надела платье, всунула ноги в туфли и двинулась за грозной «бульбашкой» по коридору.
В кабинет мы не прошли. Комната секретаря была раза в два больше, чем в двадцать восьмой школе в Кишинёве, поэтому здесь и разместилась группа поддержки белорусских девчонок. И они присутствовали — стояли, как мышки, в уголке.
Директриса в брючном костюме сидела в широком кресле и постукивала карандашом по подлокотнику. Ещё пара педагогов стояли у открытого окна, а за столом секретаря сидел старший лейтенант милиции. И не просто сидел, а буквально развалился на стуле и, нахмурив брови, рассматривал меня.
— Вот она, полюбуйтесь, — заявила моя сопровождающая, — не успела приехать — и, пожалуйста.
Что она вложила в слово «пожалуйста», я, разумеется, не поняла. Бред какой-то, не иначе.
Мент склонился над бумагой и прочитал по слогам:
— БурундУковая Ева, это ты? — он поднял на меня глаза.