Слово явно было не от Люси. Слышала несколько раз, как Виталик его произносил. Причём именно мне, после того как Викторас перевернул шахматную доску. Тогда ведь тоже никто не поверил, что я мат поставила.
— В смысле, пургу? Он так и сказал? — спросила я.
— Он до этого так говорил, пока Екатерина Тихоновна не подошла. А ей просто рассказал, что ты заявила, что за минуту преодолеешь все препятствия и ещё уложишься в это время с разборкой и сборкой автомата. Вот, — и Люся выдавила на лице свою любимую идиотскую улыбку.
— За семьдесят секунд, — сказала я.
— Что за семьдесят секунд? — переспросила Люся.
— Я сказала, что преодолею препятствия за семьдесят секунд, а не за минуту.
— А. Ну да. Виталик сказал за минуту и десять секунд. Ну, как ты говорила.
— А что Екатерина Тихоновна?
— Удивилась. Даже сильно удивилась. Сказала, что на препятствие нитку первый раз в прошлом году надели. На слёте студентов Москвы. Так там один парень, как обезьяна, лазил, но смог уложиться лишь в две минуты и двадцать девять секунд. Вот она и здесь предложила нитку привязать, чтобы сложность добавить.
О, как. Или с подачи Наташи решили посмотреть, как комсомольская элита справляется с поставленными задачами.
— А москвичи уже выступали? — поинтересовалась я.
В команде из России были не только москвичи, но всё-таки они преобладали. Человек пятнадцать, не меньше, ходили по лагерю и акали. Уж их говор я точно не могла перепутать.
— Нет, — помотала головой Люся, — они перед нами будут выступать.
А эти могли запросто всех переплюнуть, если им кто-то подсказал, что ниточка будет сверху. Где-нибудь в Подмосковье слепить препятствие и тренироваться. То-то они петухами ходили ещё в самом начале.
— А что Виталик ответил?
— Ну, что он вполне согласен, и все согласны, что за минуту и десять секунд это сделать невозможно.
— А Екатерина Тихоновна?
— И она согласилась, а потом сказала, что капитан, конечно, Виталик, и от него зависит, кто будет участвовать, раз уж Иннокентия Эдуардовича нет сегодня. И ещё сказала, что совершенно не представляет, как ты можешь это сделать. А в конце, уже уходя, добавила: «Но если Бурундуковая сказала, что сможет уложиться в минуту, она это выполнит». Она ушла, а пацаны остались сидеть в недоумении. А потом спорили больше часа. Ева, а почему Екатерина Тихоновна верит, что ты сможешь это сделать?
— Самолётом, наверное, впечатлилась, — машинально буркнула я, пытаясь сама разгадать, с чего бы это.
Но, кроме моих решительных действий, именно в самолёте больше ничего на ум не пришло. Я вспомнила слова Наташи, когда она заявила: «Верю, что ты сможешь посадить самолёт». Екатерина Тихоновна сидела рядом и прекрасно должна была слышать. И уж если Наташа поверила мне в такой катастрофической ситуации, то почему бы Екатерине Тихоновне не поверить моим словам здесь, при вполне мирной обстановке?
Других вариантов у меня не было.
Люся продолжила улыбаться, а вот Гольдман зацепилась за мои последние слова.
— Каким самолётом? — и глаза её увеличились в недоумении.
— Никаким, к слову пришлось, — ответила я.
Они переглянулись, словно спрашивая друг друга, кому продолжать разговор. Улыбка с лица Люси так и не сползла, поэтому продолжила Гольдман.
— А ты действительно знаешь, как за минуту преодолеть все препятствия и ещё и автомат разобрать и собрать?
— Семьдесят секунд, — повторила я.
— Да, — согласилась Гольдман, — за семьдесят секунд.
— Знаю, — подтвердила я.
Но в целом желание принять участие уже пропало. Одно дело — показать им зрелищный паркур с переворотами, кульбитами, которые абсолютно для всех были бы в новинку. Это я и предполагала устроить: перелёты через препятствия спиной вперёд, закручиваясь по спирали, и прочие диковинки. С ниткой такой вариант не прошёл бы, а просто нырять рыбкой, перекатываясь по земле и работая только на скорость, меня не вдохновляло. Так что отказ Виталика, хоть и приняла изначально враждебно, но потом, поразмыслив, пришла к мнению, что он правильно сделал. Пропало желание. Пусть сами разбираются в своих хотелках.
— А как? — спросила Гольдман. — Можешь рассказать?
— Нет.
— Почему? — удивилась Люся. — Ты не болеешь за нашу команду? Ведь если все смогут так пройти…
— Не смогут, — перебила я её. — Для этого просто рассказать недостаточно. И даже просто увидеть недостаточно.
— Ясно, — заявила Гольдман. — Ну не хочешь, как хочешь. — Она вскочила с места и выскользнула из палатки.
Люся проводила её взглядом и тяжело вздохнула.
— Представляешь, — сказала она, увидев, что я снова откинулась на подушку, — четыре команды, которые в списке стоят выше нас, порвали нитки. Когда перелезали, цепляли кто ногами, кто руками. Если бы ты рассказала, мы могли бы добраться до четвёртого места, а там и до третьего, может быть. Кто займёт первые три места, получит большие кубки, а все участники — грамоты. А у меня только одна грамота есть. Три года назад в пионерском лагере второе место по шахматам получила. Помнишь? Мы вместе ездили. Твоя мама путёвку для меня у себя в профкоме взяла. Здорово там. В Кондрице, куда отцу давали, мне не нравилось, а в Ваду-луй-Водах классно было. Или ты не помнишь?
— Плохо, скорее смутными обрывками, — ответила я.
— Мы ещё на Днестр бегали. Там мой папа и твой папа несколько дней с палаткой сидели. Рыбу ловили, жарили, — в глазах у Люси появилось мечтательное выражение, — мы с тобой были лучшими подругами.
— Почему были? — спросила я. — Мы ими и остались.
— Я не знаю, — поразмыслив около минуты, ответила Люся. — Ты с тех пор, как сбежала из больницы, помнишь, со второго этажа по простыням?
Она замолчала, не договорив, и я кивнула.
— Ты как будто другой стала, не такой, как до больницы. Совсем. Я не знаю, что с тобой, но мне кажется, ты уже не так ко мне относишься, как раньше.
— Люся, — я снова уселась на койке, — я знаю, как пройти полосу с препятствиями, но объяснить и чтобы все могли так же сделать — это действительно невозможно. Этому тренироваться нужно.
— Да? — удивлённо-подозрительно спросила подружка. — А ты где тренировалась? Когда?
Твою мать.
Не успела обозлиться, как ответ тут же пришёл в голову.
— В Москве, вернее, в Подмосковье. Когда сейчас ездила получать грамоту. Мне предложили остаться там в спецшколе, и я согласилась. С первого сентября я буду учиться в Москве.
Рот Люси распахнулся.
— Только никому ни слова, поняла? — я показала девчонке кулак.
— Это правда?
— Да, Люся, это правда.
— Ничего себе, — протянула подружка, — а что за спецшкола? Чему там учат?
— Разному, — неопределённо ответила я, — но там на полигоне такие же препятствия, и я там несколько дней тренировалась.
— Здорово, — позавидовала Люся, — но тогда давай вместо Гольдман пойдёшь. Виталик сам предложил это Марине, и она согласилась. Мы за этим и пришли, чтобы ты заменила её в команде.
— Так я сама предлагала, но меня на смех подняли. Ты забыла?
Люся закивала.
— Но Екатерина Тихоновна уверена, что ты это можешь сделать. Но теперь понятно, почему она в этом уверена, — Люся, сделав умное лицо, снова закивала. — Так ты пойдёшь? — она глянула на свои часики. — Осталось полчаса где-то.
— Москвичи выступать будут, — сказала я и резво всунула ноги в полукеды. — Идём.
Ещё издали мы услышали, как на стадионе громко кричат и хлопают в ладоши. Значит, моя догадка оказалась верной.
Когда мы приблизились к нашему отряду, Виталик с парнями вовсю что-то обсуждали, а через препятствие скакала последняя девчонка из команды москвичей.