Валера говорил, что Бурундуковая и Арбенина были хорошо знакомы, но всё равно меня брало сомнение, что Ева решила прийти ночью, чтобы в одиночку поплакать о тяжкой судьбе подруги.
Когда Лола разбилась на своём мотоцикле, я очень сильно переживала. Но мы с детства были знакомы, и за нами висело столько неприличных дел, что это только усиливало нашу дружбу. Однако мне всё равно не пришла блестящая мысль явиться ночью на кладбище, сесть метрах в десяти и наблюдать за её могилой. Мы с подругами пришли на второй день, как того требовала традиция, принесли скромный завтрак, поправили венки и зажгли свечу. И даже в течение сорока дней соблюдали траурный этикет, но прийти ночью никто из нас не предложил.
И попробуй разберись: Бурундуковая сидела на самом деле под огромным серпом, каким он казался с того места где я находилась или это был плод моего разыгравшегося воображения? Или это я, в её теле, пришла сюда, ведомая невнятным желанием, которое не поддавалось объяснению? Что можно было искать в этой тишине, среди полного забвения?
А если бы в этот момент появился сержант дядя Стёпа, вместе с работниками лопаты, как бы я выкручивалась? Ничего умного в голову не пришло. Мама стала бы снова орать, а бравый майор, уже подполковник, точно потерял бы дар речи.
Кладбище ночью… это слишком мрачно, как нечто слишком окончательное. Я всегда предпочитала свет дня, даже в самые темные времена. Свет помогал видеть, помогал найти выход. А здесь, в этой ночной мгле, я чувствовала себя потерянной, как будто сама стала частью этой могильной тишины.
И этот мальчик, Петенька. Я посадила его здесь, чтобы он не попался на глаза журналисту. Это было, словно инстинктивно, как будто я знала, что нужно сделать, чтобы спрятать его от чужих глаз.
Увы, мне всё равно не было понятно: почему именно здесь? Почему на кладбище?
Для Бурундуковой здесь должно было быть страшно и одиноко. Это и на меня давило, проникая в самую глубину. До самых пяток, куда как известно прячется душа при особо неприятных моментах.
Возможно, Бурундуковая пыталась поговорить со мной. Через эти сны, через эти странные ощущения. Может быть, она пыталась передать мне что-то важное, что-то, что я должна была знать. Но как расшифровать образы, которые мелькали перед глазами, как тени на земле, едва видимые от слабого света ночного неба?
И всё же это было так явственно, что я даже ощущала холод, проникающий сквозь ткань: холод ночи, холод земли, холод смерти.
Вероятно, я вздрогнула, внезапно заметив рядом с могилой Арбениной смутное движение. Мимолётное, почти незаметное. Я мгновенно распласталась на земле, прячась от него, совершенно не понимая, от чего.
Кто-то прошёл мимо дерева, из-за которого я саданула журналиста, прошелестело платье. Уж этот звук я бы не перепутала. Женщина⁈
Но кто бы это ни был, сомневаюсь, что лично я, в образе Синицыной, стала бы преследовать. Какого чёрта? Узнать, кто ещё ночью сидел на могиле Арбениной?
Вспомнился момент из «Летучей мыши»: «Мы с дедушкой будем сидеть всю ночь на могиле бабушки».
Меня пробило на смешок, а в следующую секунду, кем бы ни была моя оболочка, она вскочила на ноги и помчалась вслед за незнакомкой.
Я успела увидеть край платья, когда она выскочила через калитку, и мне показалось, что я узнала его. Именно платье. Но чтобы полностью удостовериться в этом, подскочила к калитке и дёрнула её на себя.
Проскрежеталo железо о железо, и мои глаза упёрлись в большой висячий замок, висевший на воротах, хотя я буквально несколько секунд назад видела калитку открытой.
Замок? Огромный, ржавый, с массивным языком, который, казалось, был приварен к самой калитке. Но я же видела, как она открывалась! Не могла же я ошибиться. Это было не просто движение, а явное, ощутимое открытие, сопровождаемое тихим скрипом, который я, как мне казалось, запомнила.
Я провела пальцами по холодному металлу, пытаясь найти хоть малейшую щель, хоть намёк на то, что замок не так уж и крепок. Но он был целым и чёрным, как и сама ночь, окутавшая кладбище непроницаемой завесой.
Меня передёрнуло, то ли от холода, то ли от осознания происходящего: не калитка была открыта. Это было нечто другое. Что-то, что позволило ей пройти, а мне — увидеть лишь отблеск ускользающей тайны.
Я попыталась уловить звук удаляющихся шагов, но ничего не услышала. Только ветер шелестел в ветвях старых деревьев, словно нашептывая забытые истории. И кто была эта женщина в платье, которое мне показалось знакомым? И почему она так спешила скрыться? Или что она искала здесь? Или, наоборот, пыталась что-то спрятать?
Внезапно, словно из ниоткуда, возникла новая мысль, тревожная и навязчивая. А что, если это не просто случайная встреча? Что, если Бурундуковая была здесь не просто так? Что, если её присутствие здесь, на этой могиле, было не случайностью, а частью какого-то более сложного, более мрачного плана? И эта женщина… она была частью этого плана? Или, наоборот, пыталась его нарушить?
Я снова прислушалась. Тишина. Но теперь она казалась мне не пустой, а наполненной невысказанными угрозами. Я чувствовала, что за мной наблюдают. Не только та, что только что прошла мимо, но и кто-то ещё. Кто-то, кто знал, что я здесь. И, возможно, знал, кто я на самом деле.
Я подпрыгнула, зацепившись руками за край ворот, подтянулась, чтобы убедиться в своих догадках, и встретилась взглядом с незнакомкой. Я потому и не слышала шагов, что она никуда не убежала. Она осталась стоять на месте, развернувшись лицом к воротам, и хотя яркий фонарь находился за её спиной, я её узнала.
Ойкнула от неожиданности и, разжав пальцы, шлёпнулась на асфальт.
Глава 15
— Ева, с тобой всё в порядке?
Голос был знакомым, поэтому я, ещё не открыв глаз, сразу нахмурилась, пытаясь сообразить, что вокруг меня творится. А потом распахнула ресницы и с удивлением уставилась на Каренина.
Мотнула головой от неожиданности, и чары сна мгновенно слетели.
В палатке было душно, и я никак не могла уснуть, к тому же в голове кружилось, как добраться до самолёта и заглянуть в ящики. Голова начала гудеть от самых разных и совершенно нереальных планов, вот я и выбралась на улицу.
Кофе я не хотела, поэтому просто поднялась на холм, на котором мне Садиа поведала свою страшную тайну, и там уселась на траву.
После запахов палатки на воздухе было свежо и приятно. Я легла на спину и разглядывала месяц и звёзды, а потом, вероятно, уснула. Ну а то, что мне прилетело во сне, можно было объяснить просто сном.
Как выяснилось, кто-то увидел, как я поднялась на холм, и доложил начальству. Каренин, решив, что я опять собралась куда-то чесануть, помчался в указанном направлении, где и нашёл меня мирно дрыхнувшей.
Юбка на мне слегка задралась, и в итоге я оказалась в своих трусиках-бикини на земле. То есть, по сути, голой попой, поэтому она и подмёрзла, и, возможно, отразилась в моих сновидениях. Плюс молодой месяц серпом.
Я оправила юбку и приподнялась, оглядываясь и прикидывая, как воспользоваться таким подходящим случаем.
К сожалению, Каренин явился не один. Увидев ещё несколько человек, в том числе и Екатерину Тихоновну, я скривилась.
— В палатке было душно, — сказала я, — голова разболелась, вот и решила немного пройтись. Прилегла на траву и уснула. А вы что подумали?
Я развела руками. А что ещё можно было сказать? Ничего выдумывать не пришлось. Действительно так и было на самом деле.
— С тобой не соскучишься, — сказала Екатерина Тихоновна, — марш в палатку. Душно ей стало.
Я оперлась на подставленную руку Каренина и поднялась.
— Конечно, Екатерина Тихоновна, — согласилась я, — не думала, что засну прямо на земле.
И, оставив народ обсуждать происшествие, пошла вниз.
Как ни странно, едва голова коснулась подушки, я провалилась словно в подвал, куда не доносились никакие звуки, и благополучно проспала до самого рассвета.