А я только подумала, что эпоха была всё ж таки неплохой.
Глава 17
— Ева, — ойкнула Люся, — идёт эта, которую ты выгнала, и милиционеры.
— Выгнала? — я оглянулась. — Ты нормальная? Когда я её выгнала?
— Ну, то есть… — залепетала Люся, но я её уже не слушала.
Выдвинулась вперёд и пошла навстречу правоохранительным органам, желая быстрее поставить точку в разговоре.
Первый мент был похож на бодибилдера, только что покинувшего тренажёрный зал, где он в течение последнего часа усиленно тягал железо, не переодевшись во что-нибудь спортивное, а прямо в форме, поэтому на рубашке проступили мокрые пятна от пота. Фуражку он держал в правой руке, а в левой — платок, которым усиленно протирал лицо. На погонах имелось три лычки, что мне сразу сообщило: передо мной типичный лентяй. Один из тех, кто работать на заводе отказался и пошёл в органы, чтобы изо всей своей дурацкой мочи помогать разваливать Советское государство.
Продавщица свои пирожки где-то потеряла, но зато отсутствие груза помогало ей семенить рядом с ментом и энергично размахивать руками, что-то втирая ему на невнятном диалекте про дружину и нечто происходящее не за баром.
Однако, вспомнив николаевских гаишников, мне почему-то сразу пришло в голову, что прошлый перевод с этого языка я осуществила не совсем корректно, и, вероятнее всего, эти слова не имели ничего общего ни с половцами, ни с посиделками в баре. Ну, хотя бы потому, что бара в вагонах точно не могло быть, тем более в хвосте поезда. Последним шёл младший сержант. Он был на голову ниже не то что своего напарника, но даже дамочки. Нечто выше карлика, но ниже высокой барной табуретки. Как некая пародия на всю украинскую милицию.
Точно украинской, ведь в данный момент мы находились на территории будущего незалежного государства.
Я остановилась напротив четвёртого купе, решив встретить их именно на этом участке. Облокотилась на поручни и стала ждать ярого нападения.
Продавщица мазнула по мне взглядом, словно силясь вспомнить, где она меня видела, и продолжила говорить менту на своём тарабарском языке:
— Загалом розберися, Мишко. Забрали й тазик та пиріжки на шість карбованців та тридцять копійок, а платити відмовилися. (1)
Из-за того, что мы двигались навстречу друг другу, а проход едва позволял разминуться, дамочка пропустила обоих ментов вперёд, а сама устроилась в кильватер. Они пронеслись мимо нас как метеоры и исчезли в тамбуре вагона.
Однако, хоть я и никогда не слышала ранее этот диалект, некоторые слова оказались более-менее знакомы, и я сделала вывод, что к нам эта группа не имела никакого отношения. Да и было бы странно жаловаться ментам на то, что у них пирожки не покупают. А вот то, что тазик отобрали и не заплатили, это можно было расценивать как мелкое хулиганство, хотя и под вопросом: такое ли уж мелкое?
Меня за тринадцать копеек в Кишинёве под расстрельную статью едва не подвели, а тут целых шесть карбованцев! Вай-вай-вай. Попали мужики по пьянке.
Люся, да и все остальные, пока процессия двигалась мимо нас, даже дышать перестали, ожидая чуть ли не расправу над собой, а теперь с шумом втянули воздух.
— Всё? — спросила я. — Успокоились?
Они дружно закивали, оглядываясь, словно ожидая, что громила-мент сейчас вернётся.
Я махнула рукой и двинулась по проходу.
Когда проходила мимо предпоследнего купе, двери отъехали в сторону, и на пороге показался симпатичный паренёк. Я его ещё на перроне срисовала, но не потому, что чувак выглядел вполне милым мальчиком, а из-за его дурацкого портфеля, который он крепко держал в одной руке, а в другой у него было четыре билета. И при этом объяснял проводнице, что он, хоть и едет один, но купе выкуплено полностью, и ему будет несказанно досадно, если вдруг кого-нибудь вздумают подсадить.
Портфель для СССР не был дурацким, это я со своей колокольни так его окрестила, потому как даже представить не смогла хоть кого-то из своих знакомых с такой катавасией. Он был рыжего цвета, застёгнутый двумя зелёными ремнями с синими пряжками. Худшего варианта я и представить не смогла.
Я уже успела обратить внимание на странный дизайнерский ход раскраски подъездов: когда снизу закрашено в синий или зелёный едкий цвет, а сверху побелка. Осталось впечатление, что именно для того, чтобы вандалам было легче граффити выцарапывать.
На окраине Москвы в старых хрущёвках этот цвет так и сохранился до двадцать первого века, и мне кто-то однажды пытался втереть, что это была не попытка сэкономить дефицитную краску нормальных расцветок, а исключительно для оборонительных целей на случай войны. Не убедил, потому как беседки и скамейки в парках были выкрашены тем же цветом — тоже для обороны? И застёжки на портфеле туда же?