Я позволила себе легкую, едва заметную улыбку.
— Ты говоришь, что мы можем только общаться. Целый год. А ты не находишь, что это звучит как приговор? Как наказание? А я хочу жить сейчас. Хочу чувствовать. И если это означает, что я должна быть немного смелее, немного откровеннее, то пусть так и будет. Потому что я не хочу терять эту возможность. Не хочу терять тебя.
Я протянула руку и осторожно коснулась его ладони, лежащей на столе. Его пальцы были холодными.
— Ты думаешь, что я не понимаю, что такое «слишком далеко»? Но кто определяет эту грань? Ты? Или я? Или мы вместе? Я не хочу играть по чужим правилам, Каренин. Я хочу создавать свои. И если эти правила включают в себя звезды, море и заднее сиденье автомобиля, то я готова их принять.
— Ты старательно уводишь разговор в сторону, а я задал тебе вопрос и хочу получить конкретный ответ, — ответил он, опустив взгляд вниз, словно самому было стыдно за свои слова.
Вероятно, так и было: стыдно и неприятно подвергать сомнению.
И мне было неприятно.
— Что это было? — словно размышляя, произнесла я. — Наверное, потому что люблю тебя, остолопа долбанного. Болвана законченного. И с какой стати? Объясни мне это. Может, послать тебя куда-нибудь подальше, чтобы заблудился и дорогу в мою сторону потерял. Целый год, говоришь? Я где-то, ты здесь. Расстояние в полторы тысячи километров, — я горько усмехнулась. — Мне плевать, сколько у тебя было до меня молодых и незамужних. Плевать, сколько баб ты перетрахал за свою жизнь. Сколько бегал от разъярённых мужей. Мне на это наплевать. Это было до меня. А вот дальше я собственница, — я отпустила его руку, — и делиться своим ни с кем не собираюсь. Если мы сейчас наши отношения перенесём на следующую фазу, ты будешь думать обо мне, ждать встречу и на других, возможно, и смотреть не захочется. А вот если мы останемся при своих, то целый год — это очень много. Это нереально много. За это время тебя может запросто окрутить какая-нибудь кукла. А так, как ты офицер и честный человек, ты этого не сделаешь, потому как для тебя будут главными только две женщины: это я и Родина. Так что выбирать тебе.
Каренин помотал головой, словно встряхивая содержимое, и решительно поднялся с места.
— Ева, — сказал он, — это абсолютно невозможно, — и шагнул к выходу.
— Фуражку забыл, — сказала я и, когда он вернулся, перегородила ему дорогу. — Мы уезжаем пятнадцатого. Вроде эту дату назначили. У тебя есть одна неделя на размышление. А это, — я вынула из кармана гимнастёрки лист, сложенный вчетверо, и всунула Каренину в руки, — почитаешь на досуге, чтобы больные мысли не посещали твою дурную голову, — и сделала шаг в сторону, освобождая проход.
Он ничего не ответил и, прошагав мимо, вышел на улицу.
— Твою мать, — прошептала я ему вслед. — Санта-Барбара отдыхает. Синьор Корвалан, тьфу.
Я смотрела на его широкую спину, чувствуя, как внутри всё сжималось от смеси обиды, злости и какой-то странной, почти болезненной нежности. Полторы тысячи километров. Целый год. Слова эхом отдавались в голове, накладываясь на его решительное «абсолютно невозможно». Невозможно что? Невозможно любить? Невозможно ждать? Невозможно быть верным? Или невозможно принять мои условия, мою собственническую натуру, которая, как оказалось, так сильно меня пугала и одновременно давала силы?
Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Этот лист, который я ему сунула, был не просто попыткой отвлечь его от «больных мыслей». Это был мой козырь, моя попытка зацепить его. Мой ответ на его вопрос.
«Санта-Барбара отдыхает», — прошептала я снова, но теперь в этом было больше отчаяния, чем сарказма. Я сама загнала себя в угол, поставила ультиматум, который мог привести к нашему разрыву. Но иначе я не могла. Страх потерять его, страх, что этот год разлуки превратит его в чужого человека, был сильнее здравого смысла. Я не могла позволить ему просто уйти, раствориться в этой огромной стране, где его ждали другие женщины, другие соблазны. Я хотела быть единственной, кто занимает его мысли. Единственной, кого он будет ждать.
Я вышла на улицу, надеясь, что он никуда не ушёл и стоит, размышляя, что делать. Но нет. На выходе никого не было, и даже удаляющихся шагов я не услышала.
Я подняла голову, вглядываясь в небо, которое казалось таким же бездонным и равнодушным, как и его решение. Неделя. Всего неделя на то, чтобы он понял: я не просто «куколка», которую можно забыть, а женщина, которая любит его до безумия, до боли, до готовности на всё. И если он не поймёт, если он выберет «невозможное», то я, наверное, сама себя пошлю куда подальше, чтобы заблудиться и никогда не найти дорогу обратно к этой боли.