Судя по глазам Виталика, он, так же как и я, не понял ни слова. Зато Мирча вылупился на меня.
— Ни хрена ты на английском болтаешь! У меня пять баллов, но с такой скоростью разговаривать… И когда ты успела два языка так выучить?
Решила заткнуться, пока меня не попросили на испанском поговорить, и аккуратно ретировалась.
Вовремя вспомнила о ещё одном важном деле. Давно следовало избавиться, но я как-то пустила на самотёк. Взяла ножницы, паспорт маньяка и заперлась в туалете. Через десять минут документ ирода оказался разбросанным на десяток километров мелкими кусочками. Всё. Больше меня с ним ничего не связывало.
Пока избавлялась от улик, в вагон прошла горластая дамочка и подняла почти всех громкими выкриками: «Лимонад, пирожки с капустой и картошкой!»
Я обалдела от неё. В Симферополе, чуть сбоку от вокзала, сидела бабушка с большим алюминиевым баком и продавала эти самые пирожки. Во всяком случае, они были очень похожи. Я прямо около неё слопала один с картошкой и один с капустой. Она мне их завернула в кусок газеты «Правда», и я, чуть ли не обжигаясь, их ела. Цена на них была пять копеек.
Эта грамотная пыталась втюхать, мало того что абсолютно холодные, так ещё и по тридцать копеек!
Наглость! Мне за бабушку стало обидно. Она их жарит, старается, а приходит вот такая работница поезда и скупает оптом, а потом бизнес на голодных пассажирах делает.
Ребята и девчонки спросонья соображали не ахти, но полезли по карманам выуживать мелочь. Ну я и поинтересовалась, почему пирожки, к тому же холодные, по такой завышенной цене.
Продавщица из продуктового магазина в Кишинёве, из которого меня доставили к Мамочкину, в сравнении с этой мегерой была просто одуванчиком.
Я за месяц пребывания в этой эпохе поняла, что дети выживали только одним способом: полное подчинение старшим. Шаг влево, шаг вправо — попытка к бегству. Имеешь своё мнение — сейчас в милиции разберутся, кто из нас холоп.
Но даже те, кто на меня орал или пытался это сделать, держались в каких-то рамках, за которые не переступали, как волки за флажки.
Эта пацанка была младше меня, в том смысле, что младше Синицыной. Лет двадцать восемь — двадцать девять от силы, хотя по её потасканному виду можно было и больше дать.
Словно не видя, что вокруг находятся, по сути, несовершеннолетние дети, она обложила меня почти матами, слегка завуалированно, но смысл это не меняло. Что я проститутка малолетняя и по мне плачет тюрьма, детская комната и колония. Именно в таком порядке. А потом прошлась по моим недоделанным шортам.
Шорты как раз были доделаны и сидели на мне отлично, визуально удлиняя ноги.
Так и тянуло этими пирожками заткнуть ей рот, и только вежливое воспитание не позволило. Просто спросила, когда она, заткнувшись, переводила дух:
— Тебя что, сбросить до заводских настроек? Так сейчас сделаю. Разоралась она, как свинья. Пролетарий, обкладываешь пошлиной? А это, между прочим, называется спекуляцией, и можно запросто срок схлопотать'.
— Я тебе сейчас сделаю, — пообещала она и умчалась обратно, подхватив обеими руками свой тазик.
— Ну и чё ты сделала? — спросил Виталик. — Есть охота, хоть по пирожку накатить можно было.
— А что я сделала? — возмутилась я. — Просто спросила, почему пирожки по такой завышенной ставке.
— Так понятно же, — сказал кто-то из соседнего купе. — Ресторанная наценка.
— Ресторанная наценка в шесть раз? — усмехнулась я. — Я тебя умоляю. К тому же я просто спросила, без каких-либо наездов. Любопытно было. Она могла бы ответить по существу, а не орать, как овца паршивая.
— А что за заводские настройки? — вспомнил Виталик.
Я махнула рукой и уселась рядом с Люсей. Ну не объяснять же, что имела в виду тот момент, когда она на свет впервые вылезла.
Глупо получилось. Я особо голодной не была, червячка заморила, могла и не встревать, а вот комсомольцы остались без пайки.
— Есть охота, — сказала Люся.
Лагерь покинули до обеда, ужином нас тоже никто не озаботился покормить, только чай у проводницы был бледно-жёлтого цвета, которым разве что кишки можно было полоскать.
Я поразмышляла, поднялась с места и полезла в рюкзак, который кинула на вторую полку. Вытащила десять соточек и незаметно переправила их к себе в карман.