— Ева, — снова сказал он, продолжая всматриваться в моё лицо, будто пытаясь отыскать знакомые черты.
Так и не поняла: поверил, что я ещё тёплая и разговариваю, или нет.
— Женя, — ответила я, завороженно разглядывая его аккуратно подбритые виски, на которых появились белёсые волосы.
Седые? Ведь не было их, когда мы последний раз были вместе. Я бы обязательно заметила.
Захотелось стянуть фуражку с его головы и убедиться, что их всего несколько, а не весь ежик внезапно побелел.
Не получилось. Он ещё сильнее сжал мои ладони и ещё тише проговорил:
— Ева.
И какого чёрта? Стояли как два пионера, держась за ручки. Мог бы уже завести за палатку подальше от посторонних глаз и объяснить, как соскучился, без слов — одними губами. У меня и вырез на гимнастёрке получился замечательным, зарылся бы туда лицом, чтобы у меня сердце от возбуждения плясать начало.
А то я пока на автобусе ехала, было такое впечатление, что все мужики только об этом и мечтали. У некоторых даже косоглазие началось, а Каренин вообще туда не заглядывал. Только лицо рассматривал. Любимый жених, называется.
И что делать?
Попробовала сказать томным сексуальным голосом:
— Женя.
Как выдохнула — и вроде получилось. Примерно как во время оргазма. Бедняга майор даже вздрогнул, но глаз от моего лица не оторвал, а я ведь и вздохнула после, так чтобы грудь приподнялась и стала ещё соблазнительней. Даже музыка в голове заиграла. Лёгкая, невесомая. Саксофон.
— Ты хоть понимаешь, идиотка, что ты сделала?
Мне показалось, что в инструмент музыканта попала нечто такое, отчего он заскрежетал, и музыка в голове оборвалась.
— А если бы тебя разорвало? Ты головой думать научишься или нет?
— Да ты сам дурак полоумный, — я с силой выдернула ладони из его рук, — если бы граната не оказалась бракованной, мы бы по-любому с тобой сейчас не разговаривали, и совершенно не важно, легла бы я на неё или нет. Придурок. Сам научись извилинами шевелить.
Я развернулась и, прошмыгнув мимо ошарашенных девчонок, нырнула в палатку.
Вот и замечательно, вот и поговорили. Встретил жених свою невесту. Увалень толстокожий. Балбес, страшила, железный дровосек.
Вспомнила ещё Винни-Пуха: у него тоже вместо мозгов были опилки, но это прозвище решила не добавлять. Винни-Пух мне нравился. Милый косолапый медвежонок!
Зараза недоношенная. Я, можно сказать, вся извелась в ожидании хвалебной оды, а он меня идиоткой назвал.
— Сам такой, — крикнула я, повалившись на койку, — мурло.
Люся примчалась как ошпаренная и, плюхнувшись рядом, уставилась на меня.
— Что? — рявкнула я на неё.
— А зачем ты так на него? — шёпотом спросила подружка. — Он же тебя любит. Это сразу видно.
Эксперт по любовным интрижкам нашлась.
— Ага, любит, как собака палку, — возмутилась я, а потом, вспомнив, как он меня назвал, когда я в клетке торт поедала, добавила: — Он сказал, что я глиста худющая.
— Когда? — удивилась Люся. — Я этого не слышала.
— Было дело, — сказала я, понизив голос. — Бурёнку ему подавай, пошёл он…
— Но ты сама говорила, что он тебя любит, и ты его, — прошептала Люся.
Девчонки поползли в палатку, и я тоже понизила голос.
— Мало ли что я говорила. Как такого любить можно? Я ещё и идиотка.
— Он просто переволновался за тебя, — не унималась Люся. — Ты просто не видела, что здесь творилось, когда граната взорвалась. Он так кричал и ругался по рации и требовал вертолёт, чтобы был через десять минут. А если не будет, он такое обещал!
— И что? — поинтересовалась я. — Был через десять минут?
Люся отрицательно помотала головой.
— Но очень быстро, может, через двадцать. И сразу с врачом. Медсестра слёта только успела тебе укол сделать противошоковый и забинтовать, потому что ты вся в крови была. Мы тут все ревели. Ужас какой был.
— Ага, противошоковый, — возмутилась я. — Эта дура влепила мне снотворное, двойную дозу. Я два дня галюники ловила и проснуться не могла. Да ещё вместо доктора циклоп обдолбанный. Всё время хотел, чтобы я язык высунула, и ложкой пытался мне в рот залезть.
— Что ты ловила? — переспросила Люся.
— Галлюцинации. Знаешь, что это такое?
Люся кивнула.
Вокруг нас стали пристраиваться девчонки, и я отмахнулась.
— Правду тебе говорю, — сказала Люся. — Мы все ревели и переживали. Не только девочки из нашего отряда, весь лагерь.
— И она тоже? — я кивнула на Гольдман. — Вот уж не поверю.
— Ещё как, — подтвердила Яна, и остальные девчонки интенсивно закивали.
Надо же. Гольдман вдруг за меня переживать начала, с какой стати? Последний червонец не пожалела бы, лишь бы глянуть одним глазком, как они все тут рыдали навзрыд.