А вилок в армии априори не было. Слышала, чтобы не соблазнять солдат во время принятия пищи. А то, не дай бог, кого перед обедом обидеть успели. Так что только алюминиевые ложки, которые двумя пальцами можно было согнуть, и причинить увечье было практически невозможно.
— Ты что сейчас вообще устроила? — спросил Каренин угрюмо, — а если бы она увидела? Представляешь, что было бы?
Я устроила. А он не участвовал, что ли? И побледнел как мальчишка. Вот словно первый раз с барышней наедине был. Ага, поверила.
Он сел на табуретку и положил свою фуражку на край стола.
Нет, на ёжике седых волос не обнаружила. И на том спасибо.
— Когда? — поинтересовалась я, отправив в рот кусок котлеты.
— На стуле, — он попытался захватить ложкой макароны.
Я тоже несколько минут помучалась во время ужина, пока не приобрела сноровку накручивать их на ложку.
— На стуле? — я оглянулась на виновника нашего торжества.
Стул как стул, и от других ничем не отличался.
— А ты, стало быть, в стороне стоял? — спросила я, пережёвывая нечто, напоминающее жареный фарш. — Я со стулом, по-твоему, в одиночку упражнялась?
— Не ёрничай. Ты поняла, что я имел в виду.
— Конечно поняла, — согласилась я. — Только ты не забыл, что это ты сидел на стуле, а я его вообще не касалась. А подскочил-то как, едва меня в космос не зашвырнул. Страшно стало? — я сделала ехидный взгляд, — а если бы я вместе со столом перевернулась?
— Ева, — Каренин отложил ложку в сторону и облокотился на стол. — Нам нужно серьёзно поговорить.
— Ну ты ешь, ешь, — я показала ложкой на его тарелку. — У нас вся ночь впереди, успеем поговорить. А на сытый желудок это гораздо комфортнее. Уж поверь.
— Какая ночь, Ева? Вот о какой ночи ты говоришь.
— О звёздной, конечно. На берегу моря. На заднем сиденье автомобиля. Будем любоваться лунной дорожкой и болтать, болтать. Я соскучилась. Это правда, — Я тоже отложила ложку и взглянула на Каренина самым что ни на есть влюблённым взглядом.
— Кто тебя этому научил? — спросил Каренин, уставившись мне в глаза.
— Чему научил? — мои брови взлетели.
Это он сейчас о чём? Как бы отсекая Синицыну, учитывая, что я находилась в теле Бурундуковой, можно было с уверенностью утверждать, что никто. Если он именно это имел в виду.
— В пятнадцать-шестнадцать лет невозможно быть такой страстной женщиной. Только если у тебя были подобные сцены и… — он замялся.
— Ну что ты в самом деле, — усмехнулась я. — Продолжай. Только если у меня были любовники? Ты это мне пытался сказать? Ну и чё? Язык не повернулся? Не надо начинать то, что не можешь закончить.
Каренин покраснел. Причём сделал это почти мгновенно. Вот только что сидел бледный, а вот уже покрылся бордовыми пятнами. Особенно на ушах это смотрелось смешно.
— Я не это хотел сказать.
— А что же? Очень любопытно? — я прыснула.
— То, что произошло, совершенно недопустимо, — сказал он, выпрямившись на стуле. — Таким образом, это может зайти слишком далеко, и ты потом будешь очень сожалеть. Это сейчас у тебя азарт влюбленности, и ты меня провоцируешь на непозволительные действия. Это невозможно, и ты сама должна понимать. Мы можем ближайший год только общаться и ничего более, а уединение полностью исключить. Вот что ты делала? Или ты совсем не понимаешь? Или у тебя действительно что-то было уже?
Он замолчал, глядя на меня.
«Провоцируешь. Непозволительные действия», — надо же какие слова он знает.
Я смотрела на него, и в голове моей проносились обрывки воспоминаний, чужих и моих, смешанные в причудливый калейдоскоп. Его слова, полные тревоги и недоверия, словно пытались выстроить чуть ли не Китайскую стену, преграду между нами, из сплошных правил и ограничений.
— Ты думаешь, я не понимаю? — мой голос стал тише, но в нем появилась новая глубина, которой, возможно, раньше не было. — Боишься потерять контроль? Нарушить какие-то вымышленные правила? Боишься, что я могу сделать что-то, о чем потом пожалею? Но разве не в этом вся прелесть? В том, чтобы рисковать? В том, чтобы чувствовать? В том, чтобы любить? Правила ведь для того и существуют, чтобы их нарушать. Иначе можно будет сдохнуть от скуки.
Я наклонилась вперед, опираясь локтями на стол, и снова посмотрела ему в глаза. В них читалась борьба, сомнение и что-то еще, отчего мое сердце начинало бешено колотиться, словно пытаясь вырваться наружу.
Так как он молчал, я продолжила свою лекцию:
— Ты говоришь, что я провоцирую тебя. Возможно. Но разве ты не чувствуешь того же? Разве эта страсть, о которой ты говоришь, односторонняя? Или ты просто боишься признаться себе в этом? Боишься, что я могу быть той, кто разбудит в тебе то, что ты так старательно прячешь?