Вывели недоумка под руки, как тяжело травмированного и усадили на скамейку, после чего Гольдман лично полила ему из ведра, чтобы он умылся. Красавчик, легко отделался, только нос превратился в сливу и увеличился в размерах. Зато выглядеть стал гораздо симпатичнее. Понадеялась, что у него в штанах такая же красота, а иначе, зачем ему передвигаться так, словно у него одно яичко больше другого.
Предложила Гольдман проверить на всякий случай, отчего она покраснела как варёная креветка и убежала жаловаться мымре. Не знаю, что она ей рассказала, но лицо у англичанки тоже стало пунцовым и они вдвоём кинулись наперерез Иннокентию Эдуардовичу, который целенаправленно двигался в мою сторону.
Очень правильное решение, не было у меня желания переливать из пустого в порожнее.
Зато подскочила Люся с перепуганными как у газели глазами.
— Ева, — шёпотом проговорила она, — что теперь будет?
Я отмахнулась.
— Да ничего не будет. Отмоют сиденья от крови, и поедем дальше. Не боись подруга, ни одно животное на съёмках этого фильма не пострадало.
— А если тебя отправят домой?
— Если бы, — вздохнула я, — с удовольствием покинула бы ваш балаган. Мы и полпути не проехали, а он мне уже костью встал поперёк горла.
Что ещё хотела сказать подруга, осталось за кадром. К нам подошёл водитель с ведром наполовину наполненным водой и ветошью под мышкой. Окинул нас внимательно и, остановив свой взгляд на Люсе, сказал:
— Ты, Бурундуковая? Вот держи и мигом отмывай автобус.
Люся растерянно глянула на меня, но я уже сориентировалась в обстановке и махнув рукой в сторону Гольдман, сказала:
— Вон она. Видите, кается в содеянном перед преподавателями.
Мужик нахмурил брови, оглянулся и потопал к ним. Гольдман как раз что-то увлечённо объясняла Иннокентию Эдуардовичу.
Что ответили товарищу с ведром, мы не расслышали, но он психанул, стукнул ведром об асфальт и громко сказал:
— Мне всё равно кто будет мыть. Как наведёте порядок, так и поедем. Можете и не мыть, сами же перепачкаетесь. Так что выбирайте.
Мымра обернулась и громко крикнула:
— Бурундуковая, ко мне!
Как собаке, сука. Ко мне, к ноге. Нашла крайнюю мыть автобус. Хотят ехать дальше — вперёд и с песней. И я демонстративно отвернулась.
К автобусу потопали Гольдман и две девчонки, которые по своей дурости стояли рядом и грели уши. Одарили меня злобными взглядами на прощанье и полезли внутрь.
На самом деле помыли только резиновый коврик и стёрли кровь с подлокотников, а чехлы на двух сиденьях водитель поменял на чистые.
Но всё равно провозились минут двадцать.
Я же, глянув на одиноко сидевшего цыгана, медленно приблизилась к нему и едва слышно произнесла:
— Ты ещё раз, хоть одну девчонку пальцем заденешь, я тебя, урода, закопаю. Ещё раз предупреждать не буду.
Улыбнулась и отошла. И пусть сам решает, прислушаться к совету или сделать по-своему.
Тронулись с площадки, когда на часах Виталика было почти восемь утра и у меня сразу засосало под ложечкой. Сладкий пряник только раззадорил, а до Симферополя было, ещё чёрт знает сколько километров. Захотелось поинтересоваться, будет ли остановка у магазина, но кто-то сзади громко крикнул:
— Иннокентий Эдуардович, скажите, а до столовой, о которой вы говорили ещё далеко?
Порадовало, где-то нас собирались кормить.
Разумеется, тут же ответила мымра и совершенно не по существу вопроса:
— Если бы не Бурундуковая, уже давно были на месте.
Я слегка приподнялась и, толкнув кресло, выдвинула его в проход, чтобы образовалось больше места, и нагнулась вперёд.
Гольдман сидела рядом с англичанкой и что-то строчила в тетрадке, словно под диктовку. И почему-то сразу подумала, что старая карга опять придумала хрень. Да потому что ей ничего умное в голову не попадает.
— Слушай, — кто-то тронул меня сзади за плечо, — а как ты это делаешь?