— Ты чудесно сервировал столы, Пол, — сказала Уна, вцепившись в его рукав, когда он проходил мимо. — Просто великолепно. У меня теперь настоящее рождественское настроение. Оно всегда настигает меня в самую последнюю минуту.
— Балдежно выглядишь, детка, — улыбнулся Пол, поглаживая ее руку. — Я просто задумался. Так как, Майк, — что ты положил под елку для своей сердечной зазнобы, а? Цеппелин? Рыбий жир? Или, может, истребитель «Спитфайр»?
— Ну ты и нахал! — засмеялся Майк. — Я не должен тебе говорить. Подарки — это сюрприз. — Он погрузился в раздумья. — Хотя, Иисусе… — прошептал он. — Как бы я хотел иметь «Спитфайр»… до смерти хотел бы…
— Боже мой! — расхохотался Пол, взъерошивая Майку волосы. — Лучше ему не становится, не так ли, Уна, прелесть моя? Как ты с ним уживаешься, а?
— Дух Дюнкерка,[91] — ухмыльнулась Уна. — Шей сама и починяй.[92] Закрой глаза и подумай об Англии.
— Чего это вы вдруг грубите? — широко раскрыв глаза, вопросил Майк.
— Мы шутим, приятель, — уверил его Пол. — Ты и сам знаешь. Послушайте, мне надо свалить и разобраться с остальными канделябрами, хорошо?
— Они прекрасны, — вздохнула Уна. — Просто прелестны.
— Высший сорт, да? Мне этот хрыч сказал — совсем как в Букингемском дворце. И еще, знаете, мне надо с детишками переговорить — и к тому же, по-моему, до начала, типа, игры, осталось совсем немного. Надеюсь, вы двое выучили свои роли — а то Тедди вас убьет. Старине Бочке просто не терпится, скажу вам по секрету.
— Угу, — сказала Уна. — Жду не дождусь. Помираю с голоду.
— Я тоже, — подтвердил Майк. — Попозже поговорим, Пол.
— Договорились, — согласился Пол, пальцами изобразив готовый к бою пистолет и наставив его на каждого из них по очереди.
Да-да, думал он тем временем: эти ребятишки, по-моему, вот-вот лопнут. Трещат со старым Джоном вон там, видите? Мордашки раскраснелись, как на рекламе «Бисто»[93] (не удивлюсь, если Майк им про это раз тысячу говорил). Такое ведь часто бывает, правда? Что мелкие дружат со стариками. Это хорошо, на Рождество: все, типа, поколения и так далее весело болтают… Да — говорю вам: мне сейчас хорошо видна вся сцена, да, и я так прикидываю, что все готово для памятного Рождества, если хотите знать мое мнение. Так: надо поторопиться. Бочка несет свои первые штуки, гляньте, — и да, ему все аплодируют, как всегда, глупому старому сукину сыну. А Элис, она, небось, придет с минуты на минуту — и все мы знаем, что это означает: что будет дальше. (Черт: на меня трясучка напала. В смысле — я знаю, что я знаю свои слова, разве нет? Ничего не боюсь. Я повторял и повторял их с Джейми и Джуди черт знает сколько раз — но вот сейчас я, типа, вряд ли вспомню хоть одно словечко. Это все нервы: нервишки шалят, знаете.)
— Здорово, Джон-Джон, старина. Эти два злодея тебе надоели, а?
— Ха! — засмеялся Джон. — Совсем наоборот, Пол, мой драгоценный друг. Они возвращают мне молодость — разве не так, Мэри-Энн? Что скажешь, Бенни?
Вместо ответа оба радостно фыркнули.
Он клевый мужик, этот Джон-Джон. Хотя знаете что: тут мы сваляли дурака. Наденьте на него старый красный купальный костюм — прицепите большую белую бороду, и я вам говорю: лучше Санты нигде не сыщете. Ух ты: здесь и правда здорово. Просто оглянитесь. Валяйте. Что вы видите? Я скажу вам, что вы видите, ребята, — вы видите целую комнату ужасно счастливых людей — все трещат напропалую и торопят приход Рождества. Ну. Я сказал «все»… Конечно, есть еще Гитлеры… торчат себе в своем углу, гляньте, как, блин, обычно. Пялятся на стол, как будто на нем что-то написано. Они такие странные оба, знаете. Когда в первый раз их видишь, думаешь: о боже мой, нет — эти двое, они же нам все нахер испортят. Но через некоторое время перестаешь их замечать. Они вроде как тени на стене — ничьи, типа, — тени того, что было, как-то так. Не могу объяснить. Да, но: на этот раз я же их заметил, так? Хотя хрен с ними, вот что я скажу. Лучше-ка вернемся к нашим ребятам, а? Посмеемся чуток.