Пол взялся за дверную ручку и осторожно надавил. Дверь открылась легко, он подержал ее полуоткрытой, ожидая реакции (голоса, шума — чего угодно: ему такое не впервой, знаете ли), но когда ничего не последовало, он распахнул дверь настежь и озадаченно, в некоторой даже растерянности уставился не на очередную деревянную взлетную полосу, залитую светом, как на съемочной площадке, — проклятущие огромные окна, они здесь, кажется, повсюду. Вместо этого он увидел нечто вроде маленького, довольно незамысловатого и бурого, ну — как же это называется? Вестибюль почти подходит; небольшая такая прихожая, в ней — вешалка и подставка для зонтов, посередине — зеркало в раме, и все это увенчано изобильно резным таким фронтоном, живо напомнившем Полу бабушкин шкаф. Дубовый, решил Пол, годов в 1870–1880-х, примерно так. На крючках висели толстые твидовые пальто и шоколадного цвета фетровые шляпы, под ними пристроилось несколько тростей и зонтов с изогнутыми ручками, а с ними толпа прогулочных палок — их оказалось на удивление много, а одна, как только что заметил Пол, была из слоновой кости с отлично отполированным серебряным набалдашником — совсем как у Фреда Астера в, господи, — скольких из этих его потрясающих фильмов? (Стиль? По мне, так Фред один его выдумал, если хотите знать мое мнение.)
— Ау?.. — раздался наконец голос откуда-то издалека. — Кто здесь? Кто-то пришел?.. Проходите! Проходите!
Пол высматривал дверь. Бочка шел прямо за ним, толкаясь и хрипло повторяя ему в ухо: чё происходит, а? Чё происходит? Чё происходит? И так без конца, и Пол был не только взбешен, но и на мгновение поставлен в тупик, потому что, понимаете, — этой маленькой прихожей здесь по всем параметрам просто не должно быть, понятно (это не такое здание), но на деле я стою прямо посреди нее, ну — значит, тут должна быть еще какая-то дверь, которая ведет в, бог его знает, — в гостиную, что ли: в какую-то залу. (Христос всемогущий, Бочка, заткнись хоть на одну разнесчастную секунду, хорошо? Ничего, блин, не происходит. Так что умолкни нахер и не доставай меня.)
А потом он увидел проем. Он увидел проем и едва не подумал: забавно… и в этот самый миг услышал, как кто-то подошел совсем близко — наверно, как раз по ту сторону, гм… да что же это такое? Темень тут кошмарная, почти ничего не видно. А потом он коснулся этой штуки — какой-то экран, плоскость — липовая стенка из картона, как на студиях («Пайнвуд»,[14] может, или другая какая, одна из них). А к тому времени, когда мужчина появился из проема, чтобы поприветствовать их — невысокий парень: широченная улыбка под забавными рыжеватыми усиками, — Пол успел заметить, что они всего футов восемь или девять высотой, эти ширмы или что это (потому как их тут полно, теперь я их вижу — все стоят под разными углами, друг друга слегка перекрывают; боже — вы только посмотрите: у них у всех к низу колесики приделаны). Где-то высоко, в милях от пола должен быть грандиозный сводчатый потолок — как везде в этом здании. Так почему я его не вижу?
— Привет-привет. Заходите. Прошу прощения — вы стучали? Вечно мы не слышим, когда стучат. Особенно если радио играет. Мы, в общем-то, со стуком не особо заморачиваемся. Вы новички, верно? Знаете — мы все здесь невероятно дружелюбны. Открыты. Заходите без разговоров. Так повсюду в Печатне. Хотите чего-нибудь — хотите повидаться с кем-нибудь, например, — и просто заходите. Прошу прощения, гм, — заболтался. Кстати, меня зовут Майк. Заходите, заходите. А вас как зовут?
— Пол, — сказал Пол. — Я Пол — а это Бочка. Приятно познакомиться.
— Взаимно. Проходите, оба. Проходите и поздоровайтесь с Уной.
Пол с радостью поступил, как было велено. Все трое поминутно сталкивались, сопровождая это полузадушенными извинениями — или нередко лишь кашлем или чахлыми смешками, поскольку маленькая и тесная прихожая вела в очень узкий коридор — который, судя по всему, тоже был построен из этих странных старых ширм, — и пока Пол отмечал приглушенные охристые обои с цветочками и очень блестящие, коричневые, как патока, деревянные стенные панели (по всему низу, аккурат над колесиками), и даже — о да, вы гляньте, — рейку для картин, на которой висела старая хромолитография (угадайте, кого) Уинстона Черчилля при полном, блин, параде (в резной ореховой рамочке и на цепочке)… пока Пол дивился на все эти сюрпризы — которые ему нравились, взаправду нравились — он одновременно ломал голову над тем, как, блин, так получилось, что здесь так чертовски темно. А потом, довольно неожиданно (по мнению Бочки, давно было пора) они оба очутились почти в самом центре уютной тесной гостиной, каких давно уже не бывает — примерно четырнадцать на двенадцать, прикинул Пол, и все, — а на маленькой бежевой софе, обитой, похоже, мокетом с ледериновым узором,[15] довольно ловко примостилась, очевидно, эта самая Уна. И, слава богу, она оказалась неожиданно нормальной (потому что, скажу я вам, будь она одета в ночнушку, пожарную каску, одной рукой держи щит с возлюбленным нашим флагом, а другой воинственно потрясай трезубцем, Пол, если честно, не слишком бы удивился — потому что, слышь: уж не знаю, заметил ли Бочка, но здесь как будто петля во времени, как будто в проклятое Средневековье забрел, или вроде того).