— Врачи… — затянул он. — Что они понимают? Ась? Каждую неделю новые указания. Читаешь газету и не знаешь, что думать. Алкоголь вреден…. алкоголь не вреден… сахар вреден… сахар не вреден… яйца, и вот еще: молочное. Молочное вредно… молочное не вредно… потом они говорят, что говядина вредна… а баранина не вредна…
Теперь я наверняка знал, что мы уже проезжали мимо этого проклятого розового многоквартирника, вон того — может, даже дважды. И на этот раз я так взбеленился, что даже заорал: «Вон там! Прямо за углом! Перекресток. Поворачивай налево на перекрестке!»
Такси даже не притормозило; оно радостно прошелестело мимо.
— Чуть подальше, может, развернемся, — уверил меня водитель. — Да. А потом они передумывают и говорят, что баранина вредна… и белый хлеб — они говорили, что он вреден… а теперь говорят, что не вреден… в общем, я чего хочу сказать, хочу сказать — что вообще тут думать? В смысле — по правде: все это дерьмо — оно здорово выводит из себя, верно? Свихнуться можно. Здесь нельзя повернуть налево, папаша. Я привык, что можно. А потом они закрыли поворот нафиг. Проектировщики дорог… да что они смыслят? А? Делают дорогу односторонней… а в следующий раз она уже двусторонняя… открывают тебе замечательное кольцо… а потом выясняется, что ее вообще закрыли… Денек бы хоть такси поводили, а потом планировали бы дороги. Они ничего не смыслят, планировщики эти. Совсем как наше чертово правительство…
— О боже. О боже…
— Обещают подбросить деньжат Государственной службе здравоохранения… а потом не подбрасывают. Моя Вера ждет операции на желудке с позапрошлой Пасхи. Потом говорят, что дадут больше денег на образование… и не дают… а потом читаешь, как они обещают вложить все эти деньги в общественный транспорт… но не вкладывают… вот почему люди все больше ездят на такси, если хотите знать мое мнение: возни меньше.
Такси наконец остановилось. Водитель просто сидел, укутанный аурой сосредоточенного безразличия, балансирующего на грани абсолютно поразительного. Джейми низко наклонился, чтоб удобнее было разгружать барахло (но все равно умудрился хорошенько приложиться головой — и, поскольку он еще был наполовину слеп и слаб от вспышки боли и последующей ноющей муки, каким-то образом, блядь, умудрился треснуться еще раз).
— Не выношу эти дурацкие бумажные деньги… — презрительно проныл таксист, когда Джейми протянул ему львиную долю вырванных этим утром у строительного общества отступных. — В смысле — издевательство, правда? Если заглянуть в суть дела. А вот когда дело доходит до войны — о да: на это у них всегда найдутся деньги, правда? Посмотрите, до чего дошло — у американцев теперь есть умные ракеты. Думаю, у нас они тоже есть…
Джейми уже выгрузил остатки пожитков — и, боже, он так, оххх — так страстно жаждал избавиться наконец от этого клятого Эрна, навсегда, навсегда, безопасно свернуться в материнском лоне. Однако еще ждал сдачи (хоть дурацкими бумажными деньгами, хоть нет). И пока он лихорадочно пересчитывал свои бесконечные сумки и коробки в ожидании неизвестно сколь малой величины, кою водитель соизволит дать ему на чай, Джейми неожиданно обнаружил огромный, квадратный, очень заметный знак на стене Печатни, довольно высоко, слева от дверей. «Преступившие границу будут преследоваться по закону», гласил он (вот, собственно, и все) — сия надпись была довольно искусно вырезана на основательной толстой плите — наверняка, некий сланец, заключил Джейми. Всякие вульгарные маленькие буквы-наклейки или готовые знаки недостойны Лукаса. И все же странно, поскольку прежде, одержимо слоняясь в тени здания, Джейми ни разу этой надписи не замечал; видимо, новая, предположил он. И, господи боже, знаете, — они были повсюду, подобные знаки. Джейми хорошо помнил их с детства. Они тщательно утверждались как одна из немногих надежных вещей: если ты забредал в такое место, что распаляло воображение юноши (горячило кровь) — неодолимо притягательную грань темнейшей и блестящей зелени, столь быстро переходящей в дремучий, угольно-черный лес, например, или, может, пахнущую дизелем паутину подъездных железнодорожных путей, резких и лязгающих, — там непременно стоял знак, символ запрета с вытянутой рукой, ладонью к тебе. Джейми тогда считал, что более или менее понимает значение слова «преступивший», поскольку оно ведь из какой-то старой молитвы или вроде того, да? грубо говоря, можно считать, что оно обозначало некоего удачливого и, несомненно, взрослого человека, который делал все, что ему заблагорассудится. Однако он будет «преследоваться по закону» — забавно: одному богу известно, откуда ему в голову пришла эта мысль (он ведь был совсем ребенком) — но он был совершенно уверен, что это каким-то образом неизбежно ведет к смерти от электрического разряда. И потому он никогда, за все свое детство ни разу и не подумал нарушить ясно очерченные границы подобного знака хотя бы на дюйм, свято веря, что, если когда-нибудь в приступе сумасшествия он до комка в горле набрался бы смелости хотя бы возмечтать о подобном действии… что ж, тогда его следующий шаг непременно гарантировал бы гром, а затем шипение обжигающей, ослепляющей молнии, и все, что осталось бы от Джейми, дабы отметить его первый и последний акт преступления на земле, — это лениво дымящаяся, обугленная, коническая кучка пепла.