— Эй, До, — мы уходим. Увидимся за ужином, ребята. Приятно было познакомиться, Джейми. Чувствуй себя как дома.
И Джейми признал, что ему немало полегчало, когда эта троица отбыла: Кимми теперь держала Дороти за плечи и направляла ее, словно та заблудилась или ослепла, — а маленькая Мэри-Энн крайне благородно прикрывала тыл и замыкала шествие с видом человека, чья почетная обязанность — поддерживать сверкающий шлейф в поистине королевской процессии.
— О, привет, ребята! — практически заорала Кимми и впорхнула в широко открытые двери их огромных апартаментов. — Как раз пыталась до вас дозвониться. Я думала, вы уже ушли. Эй, Мэри-Энн, — не хочешь приготовить нам кофе? Нормально? До — ты приляжешь или как?
— Мы уже уходим, — улыбнулась маленькая, убийственно хорошенькая японка, а Дороти покачала головой и не сдвинулась с места. — Куб вон там сбоку, Кимми, и три картины уже закончены. Остальные — на следующей неделе. Пока, Кимми. Пока, Дороти. Пойдем, Ларри, — шевелись.
Высокий и очень худой молодой человек, сидевший на полу, с наслаждением расплел скрещенные ноги и мало-помалу, хрустя суставами, вернулся в перпендикулярное положение; угловатость его движений напомнила Кимми старую складную плотницкую линейку из дерева и меди, пару которых она когда-то вставила в рамку и продала за пять тысяч долларов как часть одной из случайных серий концептуальных произведений.
— О, супер — просто супер, Лин. Я срочно простимулирую галерею. Кофе, значит, не будете? Ну ладно. Увидимся во вторник, да?
— Ага, во вторник. Около десяти, пойдет?
— Отлично. Супер. И да — спасибо, Ларри, ага? — сказала Кимми, выпроваживая их и не сводя заинтересованного глаза с бесконечно забавного зрелища — аккуратного, но довольно плоского задика Лин, ходившего вверх-вниз ходуном под плотно облегающими, тесными, черными как ночь лакированными джинсами — которые, как Кимми как-то раз клялась Дороти, Ларри наверняка ежеутренне зашивает на Лин, пока та затаивает дыхание (или, может, я не знаю — она их просто никогда не снимает). Лин, разумеется, семенит — характерно, как все японки: на вид ей как будто больно, да? Как будто долго-долго скакала на ком-то диком, а он брыкался.
— Пошли, До, — сказала Кимми, потянув на себя дверь, но до конца не закрыв. — Садись рядом и остынь, хорошо? Я разожгу огонь, так будет лучше. — А потом добавила громче, чтоб ее расслышали поодаль: — Эй, Мэри-Энн, моя сладкая булочка, — как там дела с кофе?
— Прости за то, что я устроила… — жалобно произнесла Дороти, утонув в глубоком и очень длинном диване, обитом кремовым ситцем, — который столь многими вечерами сжимал в объятиях всех троих, а иногда еще Майка и Уну.
Кимми сидела на корточках и свертывала в трубочки страницы, выдранные из старых глянцевых журналов — а может, и из новых, мне лень проверять, да и какая, нафиг, разница? А сейчас она расторопно бросала их в пасть здоровенной черной чугунной пузатой печки, квадратной, ухмыляющейся на своих больших, толстых, широко расставленных львиных лапах.
— Эй, До, — это же я, не забыла? Вообще не нужно извиняться.
— Ну… просто я в таких ситуациях всегда чувствую себя — уууу… непроходимой идиоткой. Особенно с незнакомцами. Я когда-нибудь — а? Кимми? Как по-твоему, я когда-нибудь перестану думать об этом негодяе? Вот было бы здорово — просто не описать, как здорово, если б можно было просто влезть себе в голову и выкинуть из нее всю боль, и беспокойство, и обиду, и, ох — боль… и сложить их куда-нибудь подальше, в коробку, например, а потом, блин, спокойно себе жить дальше. Потому что жизнь хороша, да, — я это знаю, не надо мне говорить. Если бы не он. Просто это так тяжело — тащить это все. Если он — если он ушел, то почему он тогда не может просто уйти?
— Я тебе говорила, До: пусть это тебя не волнует. Ну просто — он этого не стоит. И кстати — кто из них стоит?
Дороти вроде как засмеялась (и вроде как храбро), рассеянно щупая уголок одной из трех новых картин на столе.
— Куб хорош, — сказала она, бросив взгляд на оранжевую перспексовую коробку, набитую до краев туго закрученными перьями. — Они куриные, перья?
— Без понятия, — ответила Кимми. — По-моему, она говорила, что гусиные. Я не спрашивала.
— Она ужасно хорошенькая, Лин, правда? — легкомысленно спросила Дороти. — Мне всегда так казалось.
Кимми уже запалила огонь, и через несколько секунд яркое жаркое потрескивание заполнило пустоту — словно огромный зубастый рот монстра целиком пожирал мерцающие тыквы.
— Она так не думает, — ответила Кимми, падая обратно на диван, почти на Дороти, чьи волосы тут же принялась лениво теребить. — Однажды она мне сказала, что порой по-настоящему — ну, ненавидит то, как она выглядит, представляешь? Ей кажется, что у нее такой вид, словно кто-то со всей дури вмазал ей сковородой по лицу. А по мне, так она очень пикантная. Парням такие нравятся.