Должен сказать, я правда должен сказать, думал (и уже не в первый раз) Джон, что это действительно примечательно, — то, чего Майк и Уна вместе добились в этом своем выдающемся воссоздании. Признаюсь, я изрядно запутался, знаете ли — меня немного смущает то, как мало я на самом деле правда помню из военного детства и как много мне теперь кажется знакомым исключительно благодаря чрезвычайно осведомленной и занимательной болтовне Майка и все более близкому знакомству с вещами, что окружают меня. Вот небольшой пример — эмалированная табличка «Овалтин»,[66] смотрите — та, что висит рядом с самым убедительным факсимиле того рода спален, из какого я старался бы выбраться изо всех сил. Я хочу сказать, я совершенно уверен, что прекрасно помню ее по нашему маленькому местному филиалу «Юнайтед дэриз»,[67] но Майк уверяет, что данный конкретный рекламный образчик старше меня лет на десять, а то и больше. Ну — приятно сознавать, что здесь есть что-то старше меня, помимо кирпичей и перемычек. Но потом я, конечно, подумал, что да, знаете ли — я могу очень просто и совершенно безошибочно помнить именно эту табличку, потому что в те дни, видите ли, всякий хлам имел склонность накапливаться. Не то что сейчас — если вещи несколько недель или дней, она уже лишняя, устаревшая, совершенно не соответствует требованиям. В те дни, святый боже, — какой-нибудь фабрикант презентует лавке, гм… ну, не знаю — часы, например; или оловянную табличку, что-нибудь в этом роде. Господь милосердный, да владелец магазина — он будет хранить это до самой смерти; еще и потомкам завещает, по всей вероятности. Может, потому-то вокруг сохранилось, казалось бы, так много этих реликвий — ждут, пока энтузиасты вроде наших Майка и Уны унесут их в свои закрома. Странно, знаете ли, что… вот если об этом подумать… я хочу сказать, война, ну — фрицы же громили старый добрый Лондон практически еженощно, и все же предметов из этой эпохи сохранилось явно больше, чем из всех остальных, вместе взятых. На самом деле это, должно быть, не так (в конце концов, это противоречит здравому смыслу), но мне так, несомненно, представляется.
Джон продолжал потягивать виски. «Ты хоть представляешь, — возбужденно сообщил ему Майк, это виски наливая, — во что бы тебе обошлась такая бутылка на черном рынке 1942 года?» Нет, Джон не знал — и да, Майк ему поведал. Сейчас уже толком не вспомню, какое число он назвал. Кажется, что-то порядка сорока или пятидесяти фунтов — так, наверное? — в переводе на современные деньги. Что, очевидно, да, весьма немало. Если честно, я совершенно не представляю, что нынче является «ценностью». Я просто плачу, сколько требуют, — это, по-моему, не просто вежливо, но и, я думаю, позволяет полнее сосредоточиться на том удовольствии, которое эта покупка, эта трата доставляет мне — или, намного чаще, Фрэнки (хотя, разумеется, да: мне это тоже приятно) — полнее, чем тягостные раздумья, насколько большую и зияющую дыру она проела в моем бюджете.
Вы только поглядите на Фрэнки. Судя по всему, думал Джон, опять впала в искренне заинтересованное настроение — с ней это регулярно бывает, — носится по квартире Майка и Уны, тычет пальцем в одно и глазеет на другое, Майк порой ждет, когда она осведомится у него о каких-то деталях, но торопится объяснить все равно. Хотя иногда, как Джону прекрасно известно, в квартире Майка и Уны Фрэнки становится, насколько это вообще для нее возможно, ну — угрюмой звучит слишком мрачно, язвительно и ужасно, она такой никогда не бывает, нет-нет, никогда. Но бывали разы, когда она просто более или менее сидела, вертела в руках бокал, и Джон знал, что после она опять спросит его, почему они должны проводить столько времени в этом странном музее? Но сейчас, как я уже сказал, она вроде бы вполне довольна.
— Мне, типа, нравится этот наряд, — говорила она меж тем, постукивая стекло в крепкой рамке длинным, заостренным, отполированным и покрытым лаком ногтем. — Как по-твоему, хорошо бы я смотрелась в таком наряде, Джонни? Что скажешь, Уна?
— Послушай, как интересно, что ты об этом спросила, Фрэнки, — немедленно завел Майк. — Потому что…
— Нет, — оборвала его Уна. — Нет, Фрэнки, ни в коем случае. Он закроет все твои ноги.
— Да, но послушай! — продолжал Майк весьма настойчиво. — Этот «наряд», как ты его назвала…
— Ну, — надула губы Фрэнки, — иногда я надеваю брюки, правда, Джонни? Хотя, конечно, узкие. Но да — я люблю юбки, и каблуки, и много чего еще. А почему внизу рамки какой-то коричневый мусор накрошен, Майк? И кто этот старый пень? Твой папа, что ли?
Тут даже Майк на секунду заткнулся (а Джон тихо хихикнул).
— Это!.. — воскликнул Майк, едва ожил. — Этот «старый пень» — это Черчилль, Фрэнки. Уинстон Черчилль. Ты, конечно же знаешь, что он?..