Глава 7
Алиса пришла ко мне только под вечер. Уставшая, она повалилась на диван и заявила:
- Хочу есть!
- Я сварю пельмешки.
- И побольше.
- Ну, как дела? - спросил я, когда мы уже сидели за столом.
- Пусто, - мрачно произнесла Алиса. - Столько труда и никаких результатов. Специалисты ещё дня два будут изучать и проверять документацию, но думаю - это мало что нам даст.
- Что ж так слабо?
- Да потому, что нас там ждали! Чуть не с хлебом-солью встретили. А Мерзоянов, который мог закипеть от одной твоей подковырки, был весь такой вежливый, культурный, терпеливый, предупредительный... Тьфу - противно. Он знал, заранее знал о проверке и полностью подготовился. Я в этом уверена!
- Не волнуйся так, Алиса. Отрицательный результат, это тоже результат, - попробовал я успокоить любимую.
- Отрицательный результат - это отрицательный результат. А отрицательных результатов у нас уже столько...
- Спокойно. Кто знает, возможно, что в один прекрасный день эти отрицательные результаты, в совокупности, дадут очень хороший эффект.
- Ты это о чём?
- Когда-нибудь сама поймёшь... Слушай, Алиса, а кто сейчас владеет загородным водочным заводиком, ну тем что от триады остался?
- Я не знаю.
- Надо узнать.
- Хорошо, - устало ответила моя гостья.
После ужина, уже в моём кабинете, Алиса спросила:
- А что это за фотография у тебя на столе?
А взял со стола чёрно-белую фотографию, на которой, вместе со мной, были засняты два моих боевых друга.
- Это в Афганистане... Вот это Женька Ренц, по кличке Поэт. А справа Глеб Петров, по кличке Меченый.
- А у тебя была кличка?
- Меня называли Маркизом... Всё-таки благородные манеры, голубая кровь... Это не скроешь, - сказал я, скромно потупя ресницы.
- Ты от скромности не умрёшь.
- Это точно. Меня или из калашей грохнут, или взорвут, или... водкой отравлюсь.
- Продукцией бывшего завода дикой триады?
- Смешно.
- Слушай, Марк, а почему Поэт?
- Женька любил поэзию, сам писал стихи. Отсюда и кличка, - я протянул Алисе фотографию. - На обороте его стихотворение.
Алиса перевернула фото и прочитала:
Жить и любить - какая малость!
Любовь как воздух нам нужна.
Но моё счастье позади осталось,
А в настоящем, есть одна война.
Война сердца огнём испепеляет,
И ранит души гибелью друзей.
Кто ж хочет выжить - убивает,
Расплачиваясь совестью своей.
Как жить, коль больше уже нет
Ни совести, ни сердца, ни души,
Когда совсем не радует рассвет,
А твой закат - в чужой глуши?
Обида с грустью сердце гложет,
Что даже умереть мне не дано -
Меня убить никто не сможет,
Ведь мёртвый я уже давно...
- Это было последнее стихотворение Поэта. Через несколько часов он погиб. В тот день Женька проснулся в холодном поту, весь перепуганный. Ему приснилось, что он ведёт бой с душманами, что у него закончились патроны. Сейчас они перелезут через бруствер окопа и убьют его. Он достал штык-нож. Но вместо духов, он увидел женщину в белом платье, босую, с совершенно седыми волосами, с мертвенно-бледным лицом без глаз. Она улыбнулась ему улыбкой, от которой у Женьки чуть сердце не остановилось, и говорит: "Пойдём со мной. Тебе пора возвращаться домой. Тебя дома ждут". А днём, возвращаясь с наблюдательного пункта, он попал в засаду. Как потом выяснилось, Женька держался до конца, но у него закончились патроны... Сволочи выкололи ему глаза. И он поехал домой... в цинковом гробу.
Алиса обняла меня и прижалась. Несколько минут мы молчали. Потом она спросила:
- А Глебов, что с ним?
- Не Глебов, а Глеб, Глеб Петров, он же Меченый. С ним мы с первых дней подружились, с самого первого боя... Моя служба не только закончилась страшным боем, но и началась с такого же кошмара. Меня, Глеба, ещё несколько солдат нашего призыва вместе с двумя отделениями старослужащих отправили охранять небольшую колонну с топливом и продуктами. На полпути попали в засаду. Бой был немного затяжным, так как рацию сразу же повредило осколком и не было возможности вызвать вертушки или просто подмогу. А душманы не уходили - им были нужны трофеи. Они превосходили нас численностью, занимали удобную позицию, да и, благодаря внезапности нападения, они сразу положили половину нашего личного состава и чувствовали себя полными хозяевами положения. К концу боя в живых остались только мы с Глебом, а духов более десяти. Когда у нас осталось по одному магазину патронов на брата, мы перестали вести огонь. Духи решили, что у нас закончились патроны. Они пошли в атаку с двух флангов. Когда они приблизились к нам метров на тридцать, мы встали с Глебом в полный рост, по наглому, открыто, безрассудно, и с остервенением выпустили во врага все свои патроны. В шоке и горячке боя, мы совершенно перестали бояться, оттого и не дрогнули, а враг дрогнул - они побежали и мы положили их всех... Мы стояли и не верили своим глазам - все духи мертвы, а на нас ни царапины! Нам дали за тот бой по ордену. Вот так началась наша служба. Вскоре, в очередном бою, Глеб получил пулемётную пулю в плечо, отчего осталась серьёзная отметина и, по возращении из госпиталя, он получил кличку Меченый. А ещё через полтора года, он попал в плен. Больше о нём я ничего не слышал. Сам он родом из Одессы. Я наводил справки, но он там так и не появился. Мать его умерла от горя, а отец давно погиб - не вернулся из плавания. С развалом страны, я потерял связь даже с дальними родственниками Глеба. Если он вдруг жив, то меня тоже не сможет найти. Я призывался с временной работы сразу после интерната. А после службы я учился в литературном институте, жил в общаге, квартиру получил много позже, да и больше благодаря боевым заслугам...