— Поздравляю – Рай, — произносил ангел, а затем человек просто исчезал, а на его место становился новый.
Ну вот! А я переживал. Решил вернуться на свой стул, который Петрович для меня сторожил, как внимание привлекла возня в очереди. Приглядевшись, заметил Депутата с Кокеткой, что, пререкаясь с недовольными их поведением людьми, шли к окошку.
— Мне только спросить, — отодвигая локтем очередного претендента на суд божий, Депутат сунул талон ангелу.
Тот абсолютно спокойно наблюдал за его выходкой, молча взял талон, изучил, а затем вернул со словами:
— Ваша очередь ещё не настала, встаньте на своё место, пожалуйста.
Депутат хотел уже вырвать талон из рук стоящего позади, но я успел вовремя. Увидев меня, народный избранник побледнел, отчего тёмный синяк на пол-лица контрастировал на фоне бледной кожи.
— Вам же чётко сказали, что очередь ещё не настала, товарищ, — отголосок одной из прожитых мной жизней – милиционера из конца восьмидесятых – дал о себе знать?
Уже хотел вытолкнуть Депутата в самый конец очереди, как кто-то похлопал меня по плечу и легонько взял за локоть. Я обернулся. Это оказался работник небесной канцелярии.
***
Обстановка допросной комнаты из дешёвого детектива: холодный металлический стол, неприятное больничное освещение, белые стены и кафельный пол. Даже большое зеркало на стене, за которым с той стороны за мной наблюдали. Я размял руки и погрел их дыханием.
Вскоре компанию мне составил мужчина преклонных лет с кипой папок. Он аккуратно положил их на стол и сел напротив. Я попробовал его «считать», но ничего не вышло. Выглядел он как следователь из отечественных криминальных сериалов: матёрый, возможно даже подстреленный пару раз, не без семейных проблем и живущий работой. Возможно, пьёт. Нет, скорее всего пьёт. На лице – усталость трудоголика и седая трёхдневная щетина. Расстёгнутая на две верхних пуговицы рубашка. Без затей так его и окрестил – Следователь.
— Добрый день, — поздоровался он, а затем поинтересовался: — Как вы себя чувствуете?
— Нервничаю.
— Это лишнее, дорогой друг. Всё, о чём стоило переживать, теперь Там, а Здесь уже ничего не исправить.
Рассказал, что не помню, кто я такой, и не знаю, как сюда попал. Сразу стало так легко и хорошо.
— Как вас зовут? — спросил Следователь.
— Говорю же, не знаю.
Собеседник нахмурился.
— Однако в беседе с Андреем Петровичем Малинкиным вы представились, — Следователь сверился с бумагами из самой верхней папки, — как Сергей, пострадавший в авиакатастрофе. Так?
Отрицать было бесполезно, и я кивнул.
— Почему именно «Сергей»?
Раз у него есть протокол диалога с Петровичем, наверняка есть и всё остальное вплоть до моих сомнений по поводу имени, и я не стал вдаваться в подробности, а лишь пошутил:
— Ну, не «Сермён» же?
Следователь хмыкнул, оценив каламбур, и взялся за нижние папки. Раскрыв каждую, всего пять, показал мне. Я изумился. Эти личные дела – мои жизни. В каждой меня звали по-разному, выглядел я иначе, каждая биография отличалась от прошлой. Я принялся самозабвенно листать все досье, совсем забыв, где нахожусь.
— Они такие разные, — мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать его слова. Я согласился и кивнул, продолжая перелистывать страницы словно альбом с детскими фотографиями. — Но что же их объединяет?
Ещё раз осмотрел развернутые листы, снимки и поднял взгляд на него. Улыбнулся ностальгически и разочарованно от того, что всё это уже в прошлом.
Сказал первое что пришло на ум:
— Каждая прожита на полную! В каждой есть горе и веселье, любовь и ненависть, злоба и прощение, тоска и радость встречи, одиночество и обретение себя, — в миг моё настроение изменилось, став более серьёзным. — Они правда… мои?
Следователь уклонился и ответил вопросом на вопрос:
— Если могли, изменили что-либо?
— Нет, — я ответил искренне, без раздумий. — Я бы прожил их ещё раз, ничего не изменив. Такая возможность противоестественна. Мы не играем в конструктор. А если так? А если эдак? В том и ценность жизни, что она одна, у каждого своя. Ты – то, что пережил. И если бы что-то изменил в прошлом, изменился бы и сам.
Следователь довольно улыбнулся, словно ждал этих слов. Я заметил в его глазах доброту, понимание и отеческую любовь, что ли?
— Да, это действительно ваши жизни, — произнёс он, так, что мне понадобилось прислушиваться.