— Ты ей все сказал, да? — Тихо спросила та, глядя куда-то в сторону. — И что она сказала? Как долго… будет здесь?
— Ничего, толком, не сказала. А что она в такой ситуации может сказать? — Мужчина вздохнул, и покачал головой. — Мне жаль её. Но у меня нет двух жизней, чтобы одну из них полностью посвятить ей. Она должна это понять. Как долго, я не могу сказать. Буду искать ей достойное жилье неподалеку от моей работы, буду смотреть. Как только что-нибудь появится, сниму ей квартиру.
— А зачем такие узкие рамки? — Белита непонимающе подняла брови. — В городе куча квартир, можно просто снять, ну, приемлемую. Где будет, там и снять. Откуда такие сложности?
— Послушай. — Нейтан выдохнул и сжал зубы. — В любом случае, даже когда она съедет, продукты мне ей носить. И все… прочее, сама она не дотащит даже буханку хлеба и палку колбасы. И мне будет удобно ехать не на другой конец города, чтобы привести ей эту колбасу, а зайти с работы.
— Ну, на это же есть социальные службы. — Девушка потупила глаза. — Ты сам сказал, она не маленькая…
— Послушай. — Молодой человек сильнее стиснул челюсти. — Я говорил тебе ранее, и скажу еще раз десять, если будет нужно. Она мне как сестра. Как родная сестра. Родную сестру я не брошу на попечение государства, даже если сам буду голодать. Не поднимай больше эту тему, пожалуйста. Просто представь, что у меня есть сестра, которая пока живет здесь, и закроем это.
— Я поняла. — Белита вздохнула. — Мне тут разобрать вещи?
— Тут мы будем спать, это спальня. — Штайнер улыбнулся. — Твоя комната напротив. Моя — в конце коридора. А левее, за стеной живет Эмма. Там её вещи, швейная машинка, и все прочее. Я думал постелить ей в гостевой, но, наверно, она захочет остаться у себя.
— Да уж, ситуация. — Девушка села на кровать, и все еще рассматривала балдахин. — Вообще шикарно тут. А детскую планировал где-нибудь?
— Если честно, я в ближайшее время не хотел заводить детей. — Улыбка становилась пластмассовой. — У меня еще жены, толком, не было. Отношений для себя, а не для кого-то еще. Если однажды я решу завести ребенка, можно будет переоборудовать одну из гостевых. Но этого точно будет не раньше следующих двух-четырех лет.
— Как прямолинейно. — Кин ответила ему взаимной улыбкой. — Ну что ж, ладно, я тоже никуда не тороплюсь. Просто… всякое может случиться. Мало ли. Беременность не спрашивает, хочешь ты заводить детей, или нет. Она просто случается, и все.
— Все случайности не случайны. — Штайнер лукаво прикрыл глаза. — Если относится к сексу без должной ответственности, это действительно может стать случайностью. Но не в нашем случае. Верно?
— Нейтан. — Бел медленно встала с кровати. Подошла ближе, и положила руки на теплую, напряженную грудь мужчины, которая скрывалась под отглаженной белой рубашкой. — Ты весь из себя такой ответственный. Такой категоричный, мне это нравится. Большинство парней не знают, чего они хотят, а еще боятся обязательств. Ты… не такой, наверно поэтому я в тебя влюбилась. Наверно поэтому тебя так обожает та девочка-инвалидка. — Она вздохнула, и вздох этот вновь сменила улыбка. — Но сердцу не прикажешь, придется это принять. Если она правда тебя любит, она должна тебя отпустить. И пожелать счастья. Вот в чем заключается… настоящая любовь.
Девушка поднялась на цыпочки, и дотронулась губами до его прохладной шеи. Штайнер тяжело, с ухмылкой выдохнул, и тихо сказал:
— Не сейчас.
— Почему? Она на кухне, ты сам сказал, ей нужно все обдумать.
— Не сейчас. Распакуем твои вещи, посмотришь комнату. Не торопись. — Ухмылка становилась странной. — В конце концов, у нас вся ночь впереди.
Она слышала сверху какую-то возню, и тремор не оставлял. Слышала приглушенные голоса со второго этажа, постоянный звук открывающейся-закрывающейся двери. Взгляд беспорядочно носился по кухне, скатерти. Натыкался на герань, которую давно стоило полить. Пульс так и стучал в висках. Ей казалось, она сейчас упадет в обморок. Закроет глаза, и больше не откроет их.
Хотя, прямо сейчас закрыть глаза и не открыть их больше казалось отличным решением всех проблем.
Эмма схватилась за лицо и тяжело, горько разрыдалась. Всхлипы разносились по помещению, слезы падали на колени. Холодные от нервов подушечки пальцев впивались в кожу, и от их давления даже ощущалась боль, но Фастер не чувствовала этой боли. Щипала себя, царапала, и сжимала зубы. Пыталась сжаться на стуле, но тот сразу начинал шататься.
Как так? Нейтан. Который каждую неделю… даже когда болел. Даже когда сам был голоден, приходил к ней. Забрал её к себе. Говорил, мол, не страшно, что у нее проблемы с ногами. Не страшно, что, когда она простывала, ему приходилось носить её на спине. Разве все это — не любовь? Разве все это время… ему было просто её жаль?