Когда-то он этого хотел.
Но сейчас чувствовал себя кем-то, кто заблудился в лабиринте подземных труб, и никак не мог выйти на свет. Свет, в котором любимая, родная Эмма ждала его дома, встречала с объятьями и говорила, что любит. Его выбор — зайти в этот лабиринт, но шанса что-то изменить ему не дали. Шанса искупить вину, и получить право на человека, которого любил больше самого себя.
За время его блужданий она изменилась. Казалось, печальный отщепенец её больше не интересовал. Стала сильнее. Злее, резче. Цветы наивной, практически детской, неприкаянной любви в ней выгорели дотла в то время, пока он спал с другой женщиной.
Всё. Свадьба навсегда останется у него в голове. Давно напоролся на то, за что боролся.
— Эмма. — Штайнер прикрыл глаза. — Скажи, на твой вкус, я привлекателен? Как мужчина.
— Что? — Она явно не ожидала этого вопроса. Сдвинула брови, но, все же, ответила. — Конечно... конечно да. На любой, наверно, привлекателен. Ты красивый, высокий. Умный. У тебя есть деньги и связи... вряд ли нашлась бы хоть одна девушка, которая, глядя на тебя решила бы что ты средний.
— Очень хорошо. Для меня ты тоже очень привлекательная. Раз мы друг другу симпатичны, может, начнем отношения? — Лицо словно застыло, и на нем не отражалось ни одной эмоции. — Что скажешь?
— Чего? — Фастер раскрыла глаза. — Нейт, ты чего?
— Это значит «нет», я правильно полагаю? А, собственно, почему? Ты не можешь меня простить? Если да, то что я могу сделать, чтобы ты меня простила? А если дело в чем-то еще, то давай решим это, и будем вместе. Ты не представляешь, как я устал любить в одни ворота. — В коридоре послышался тихий, отчужденный смех. — Но я не могу не любить. Поэтому, раз я привлекателен, давай будем вместе. Навсегда.
— Нейт. — Вновь чуть-чуть дрожал голос. — Сотни раз уже говорила, что...
— Я хочу твое сердце назад. — Взгляд становился жутким. — Что мне сделать, чтобы его получить? Чтобы ты снова со мной расслабилась, стала ранимой и нежной, такой, какая ты есть. Без поправки на нужду быть сильной.
— Выломать мне ребра и вытащить. — Фастер прищурилась, однако, отступила на шаг назад и ту же зашаталась. Каблуки плохо держали.
— Это не смешно. Может, твой доктор захочет так сделать, если у него закончится терпение, а вот я — нет. Меня не интересуют органы в банках. — Мужчина сложил руки на груди. — Ты же сама не хочешь меня отпускать. Ты не ушла, когда я вырубился на лестнице, хотя могла бы. Ты не ушла даже на следующий день, и потом. Я не могу тебя оставить, но ты тоже не можешь. Просто не можешь. — Лиловая радужная оболочка чуть блестела во мраке коридора. — Потому что ты любишь меня. Несмотря на все, что было, любишь. Но я сделал тебе очень больно, и эту боль ты не можешь отпустить. А еще ты не можешь отпустить меня. Так и живем. И знаешь… не отпускай. Давай держать друг друга, крепче, всю жизнь. Не отпускай меня. Я не хочу, чтобы меня отпустили.
В коридоре раздавались редкие, короткие всхлипы.
В гостях у Линчевателя
— Я отпустила. — Дрожали губы, глаза мокли от слез. Тело попеременно захватывали раздражение, злость, стыд и обида. — Отпустила!!! Давно!! Психолог доморощенный!!
— Эмма, ты рядом со мной. — Нейт странно улыбнулся. — Перестань врать хотя бы себе. Я никогда не отпущу тебя, потому что этого не хотим мы оба.
Она проглотила ком. Хотела, было, сказать, что он все себе выдумал, что пытается навесить то, чего нет, но слова в горле застревали режущими бритвенными лезвиями. Царапали нёбо, и никак не давали открыть рот. Бедовый, злобный, сейчас даже раздражающий «брат» Нейт — тот, о ком она, временами, думала по ночам. Уже без участия моря, пляжа, и любых других совместных поездок. Эмма просто думала, потому что думалось. Как его голова? Как он себя чувствует, можно ли ему как-то помочь? Может все-таки, как-нибудь, обнять? Чуть-чуть, и сказать после этого, чтобы не переживал. Вот так вот… глупо и размыто. «Не переживай, все нормально, правда» — можно было бы придумать более картонной для сочувствия фразы? В обезличенной, немногословной поддержке Фастер теперь била все рекорды. Но ведь лучше, чем ничего, верно?
Думалось. Было жаль, горько, и чуть скручивало живот от нервов. Именно от нервов, а не от позитивного волнения перед встречей, как раньше. И все равно, даже после всего хотелось сказать ему: «прошу, не казни себя, мне больно на это смотреть». Хотелось, чтоб он улыбался. Хотя бы немного, хотя бы иногда. Бедовый, грустный «старший брат». Самый близкий человек в её короткой, одинокой жизни.