Нейт не видел перед глазами ничего, словно их закрывала пелена. Туман. Не помнил, как сбивал с ног других детей, расталкивал всех в стороны и проклинал все, на чем стоял этот свет. Проклинал за несправедливость боли. Стальными руками Штайнер вышвыривал посуду из ящиков на местной кухне, стеклянные бутылочки, керамические тарелки. Они с грохотом разбивались, парень тут же наступал на них, и стекло хрустело под подошвами кроссовок.
Руки тряслись.
В какой-то момент, когда он открыл очередной железный ящик, губы растянулись в неадекватной, безумной улыбке. Мокрыми от холодного пота пальцами Нейт хватал толстые упаковки пищевой фольги.
Он возвращался, перешагивая по несколько ступеней старой лестницы. Ворвался в лазарет, и женщина вздрогнула, держа в руках вату с нашатырным спиртом.
— Пришла в себя? — С тихой надеждой спросил Штайнер, но воспитательница испуганно покачала головой. Она опустила взгляд на одеяло, где рядом с девочкой лежал моток скотча.
— Отойди. — Прорычал Нейт, разматывая тончайший металл. Парень проглотил тяжелый ком, и принялся обматывать ноги и руки ребенка пищевой фольгой, в несколько слоев. Женщина с удивленным недоумением смотрела на это зрелище, однако, спросить не решалась. На срезах он закрывал фольгу скотчем, нервно гладил девочку по голове. Сколько времени? У него… есть время?
Когда странная одежда была закончена, Штайнер схватил её за руки, и стал пристраивать у себя на спине. Голова, как камень, моталась в разные стороны. Трепались волосы. Все тем же скотчем Нейт стал приматывать Эмму к себе, склеивать её руки меж собой перед своей шеей. Руки, завернутые в странные металлические «варежки».
Рваным жестом парень сдернул одеяло с кровати, и стал крест-накрест обвязывать вокруг себя.
— Понесешь в больницу? — Тихо спросила женщина, отступив на шаг назад. — Надень хоть дождевик мой. И зонт возьми.
— Сделаешь вид, что не видела? — Штайнер сжал зубы.
— Её лечили по предписаниям врача. Лекарства давали по часам. Если ей стало хуже, это не моя ответственность, а человека, который ставил ей диагноз. И мне не надо, чтобы на меня потом спустили всех собак. — Она пыталась говорить нарочито-спокойно, но глаза все равно нервно бегали по полу.
Смерть в детском доме испортит статистику. Лишит премий на многие месяцы, возможно даже лишит работы. Проще было сделать вид, что полоумный, психически нездоровый пацан похитил девочку, и она не пережила побег с ним. А еще… «безногую» Эмму, все же, немного было жаль. Немного, потому что дети приходят и уходят. Их десятки. Сотни. Кто-то больной однажды умирает. Но в жизни всегда… кто-то умирает. Что уж теперь.
— Крыса. — Нейт вытаращил глаза и жутко улыбнулся. — Тварь. Если бы это был твой ребенок, ты бы сейчас из кожи вон лезла. Мелочная гнида. Хочу, чтобы все вы сдохли, а перед этим, чтобы сдохли ваши дети. — Он резко, почти бегом вышел из лазарета, и тут же рванул в комнату воспитателей. Дождевик, зонт. Это все нужно не ему, это нужно Эмме. За спиной иногда раздавался хрип и рефлексивный, тихий кашель.
Сейчас Штайнер был рад слышать эти звуки. Намного лучше, чем молчание.
Он с безумным, обреченным видом вышел на улицу. Длинные волосы тут же начинали намокать, несмотря на зонт, и влага с них сыпалась на асфальт. Если он будет бежать, еще есть время. Есть шанс. Он достаточно силен, чтобы бежать. Быстро, долго. Но… умно ли это делать с маленьким человеком за спиной, который завернут в фольгу, в грозу? «Умрем вдвоем» — вертелось у него в голове, но Нейт тут же отвергал эту мысль. Нельзя позволять себе таких отчаянных выпадов.
Отчаянных. От мысли, что истощенная девочка умрет у него на спине, заходилось сердце. Больше не будет объятий. Совместных чтений книжек, долгих разговоров темными вечерами. Больше не будет «я люблю тебя». Почему-то люди, которые были Штайнеру дороги, умирали. Умирали перед ним, прямо у него на глазах. И ни полиция, ни скорая не приезжала вовремя.
Вода. Много воды. На зеленой кушетке, казалось, скопилась лужа, но Нейт этого не замечал. Волосы прилипали к черной футболке, которая с возрастом парня меняла только размер, но не фасон и не цвет. Глаза недвижимо таращились на крупную кафельную плитку на полу.
Её увезли. Что теперь будет? Это даже не детская больница, но её тут же увезли. В ушах так и звенело «респираторный дистресс-синдром». И что-то про жидкость в легких. По спине шли волны мурашек. Парню, вроде бы, было холодно, но холода он не чувствовал. Руки все еще дрожали. Сколько времени он тут сидит?