Младшие, Лёнька и Нюська, уж с обеда глаз не спускают от Сурановского лесного проулка. И не до игр.
Нюська не помнит сестру, так, что-то смутное и то, наверное, больше со слов Лёньки. Она, говорит он, почти как мамка, только дохлее. А какая, толком и не помнит, сам-то был от горшка два вершка. Галя и Игнатка помнят. Они уже большенькими были. И потом, Ольга постоянно с мамкой: то в поле, то на сенокосе, то на ферме – так и прошла мимо их детства. Хорошая она или плохая, верь теперь старшим. Но раз мамка этак хлопочет, их в чистое заставила переодеться, наказала не пачкаться, верно, хорошая.
Им была поставлена задача: чуть что, бежать на Пеньчихину гору – там под силос закладывают яму – и сообщить матери о гостье. Обрисовали на словах, какая должна быть Ольга: в костюмчике, в шляпке, в белых туфельках, – словом, как Тоська Серёдкина, что была в прошлом месяце.
Краля с завитушками. Кого-кого, а её-то Нюська запомнила. Знает, какие они, городские...
2
Оля не пошла домой деревней. Только вышла из леса и свернула к речке Тугояковке. Знакомым местом перебрела её бродом и, обогнув Пеньчихину гору, болотце у подножья, вышла на Нагорную улочку.
Девушка шла босиком, в ситцевом платьице. Несла в одной руке дамскую сумочку, в другой фанерный чемодан оклеенный дерматином, который за долгий путь изрядно оттянул руки. Туфли и кофточку, старенькую, ещё материну, что в дорогу когда-то мама давала, спрятала в него, как только сошла с поезда.
Выглядела Оля очень молодо для своих двадцати лет. Как школьница, едущая к родственникам на каникулы. Две тёмные косички, аккуратный валик чёлочки над изломом бровей. Глаза голубые, подвижные, но в момент грусти – тихие, скорбные. Губы сухие, бледные, словно перед поездкой девушка перенесла тяжёлую болезнь, и температура выжгла с них полевую окраску жарков. Шея высокая и была бы красивой, если бы не сутулость, что, как тяжёлая ноша, тянула плечи и голову книзу.
Домой Оля прошла никем не замеченной.
Радостное чувство нахлынуло на девушку, как только она очутилась во дворе. Брякнуло кольцо воротец, а в груди как будто бы вскипел родничок, защипало глаза. Жадным взглядом обежала дом, бревенчатые стены, увидела сквозь рамы комнатные цветы на окнах. Некоторые из них цвели. И с нежностью подумала:
"Ах, мама, мама! Как тебе не тяжело, а цветы живые. Я в своей комнатке тоже завела".
В сарайке дверь открыта. Она косо висела, упираясь нижним углом в землю, и натягивала верхнюю кожаную накладку вместо шарнира. Навес над оградой голый, без сена, только кое-где свешивалась сухая картофельная ботва. На изгороди некоторые жерди поломаны и связаны веревками при помощи дощечек. Кто-то из ребятишек, поди, лазал за черемухой и сломал. Черемуха стоит широкая, рясная. Когда-то она с неё тоже падала. Поцарапалась...
Вошла в дом. И напахнуло на девушку вместе с летней прохладой комнаты древесным углём, тишиной и покоем. Она всей грудью облегчённо вздохнула и, поставив на вымытую лавку чемодан, присела рядом.
Русская печь стояла напротив, выпирая углами. Ласковым взглядом Оля огладила её бока от пола до трубы.
"Милая, как я по тебе истосковалась. Как без тебя было холодно..." – подумала девушка и заплакала, как будто долгожданное тепло только теперь согрело её, подтопило изнутри.
В "красном углу" по-прежнему, на сделанном ещё папой треугольнике, стоит иконка Николая-угодника. Почему именно Николая, да ещё угодника? – Оля не знала. Но однажды чудо его как будто бы уловила. Как-то, придя с матерью с полей, застали Галю, Игната, Лёньку и Нюську вымазанными тестом. Дети есть хотели и понемножку помаленьку выловили пальчиками половину содержимого из квашни. Мама спросила:
– Признавайтесь, вы ели тесто?
Ребята разноголосицей ответили: – Нет! – и закрутили отчаянно головами.
– А вот Боженька, Николай-угодник, всё-всё видел, чем вы здесь занимались, и нам сейчас рассказал. Вот, возле воротец.
Дети присмирели и тут же признались. Они с мамой потом долго смеялись над этой шуткой, и она с тех пор с иронией стала посматривать на угол: вот они какие, всевидящие, чудотворцы-угодники.