Выбрать главу

Но мама не снимает иконку. Может быть, всё ещё молится и за неё, и за ребятишек, и за папу, наверное, надеется, что в этот раз чудо действительно произойдёт, и он вернётся.

Оля смахнула с глаз слезу, встала. Прошла в горницу. Ей захотелось посмотреть фотографии, где папа и мама, и вся семья. Но, подойдя к порогу, вдруг остановилась.

И чисто убранная комната, и большой фикус в зелёной кадке на табуретке в углу у комода, и цветы на окнах, и тонкая самотканая дорожка, бегущая от маминой кровати к детской кровати, широкой, напоминающей топчан, и, наконец, крашенные бугристые половицы очаровали девушку. Она с замиранием сердца ступила на пол и почувствовала, как холод краски ожог ступни. Было в этом что-то священнодейственное, необычайное, райское – такой вот он, родительский дом, по которому истомилась душа в том далёком дальнем далеке!

Оля, не спеша, пошла по прохладным половицам. Обошла горницу и возле каждого предмета: цветка ли, старого сундука, комода, кроватей ли – останавливалась, вздыхала. Как будто бы принюхивалась к призабывшимся запахам, приглядывалась к забытым формам. Долго стояла у фотографий, висевших на стене в стеклянных рамочках. Смотрела на отца и плакала. Вглядывалась в себя, в мать, в детей и как будто бы снова была там, в довоенном времени.

Теперь ей не верилось, что была война, что погиб папа, что она из последних сил выстаивала у токарного станка до бесконечности долгие смены, падала, теряя сознание от голода, потому что все деньги отсылала домой, а карточку делили с напарницей – у той тоже было четверо детей да мать-старушка на иждивении.

После обхода дома Оля вышла в огород.

Огород большой, соток двадцать. Хоть и тяжело, но его всегда старались засаживать, хоть картофельными "глазками" – зима не тётка, кулич не поднесёт. Только на картошку и надёжа. И дранки из неё, и пареная, и жаренная, и просто печёная в печи – блюд сколько угодно. Только была бы она, родимая.

Возле баньки картофель не доокучен. Оля взяла тяпку и стала огребать грядки. Руки, оказывается, не отвыкли, правда, пристала с дороги, отдохнуть бы...

3

Пришла Татьяна Яковлевна. Подсказало сердце, барометр не подвёл. Отпросилась у бригадира и домой. И вот она, долгожданная...

– Оля! Олюшка!.. – мать бежала по огороду, между картофельных грядок.

– Мамочка!.. – вскликнула девушка, опираясь на тяпку, силы ей изменили. Она не могла сойти с места.

Мать подхватила дочь и замерла, прижав её к груди. Оля прижала материну голову к себе.

– Мама, мама, мамочка... – шептала, задохнувшись от счастья.

Татьяна Яковлевна держала дочь на весу.

– Здравствуй, доченька! Здравствуй, моя долгожданная!..

– Мама!.. – и не могла оторваться от матери.

Наконец мать опустила её на землю и, не веря всё ещё своим глазам, но, замечая худобу дочери, вдруг забеспокоилась:

– Здорова ли ты, Олюшка?

– Здорова, мамочка, здорова! – отвечала та, тоже взволнованно оглядывая мать. Мама постарела...

– А пошто такая доходная? Как пёрышко.

Оля пожала острыми плечиками: дескать, не знаю. Не наела ещё, – и улыбнулась счастливо, облегчённо.

– Ну, ничего, доченька, я тебя подкормлю, подправлю, – пообещала Татьяна Яковлевна, стирая с глаз слёзы жесткой подушечкой ладони.

Дома шёл долгожданный разговор. Мать хлопотала над ужином и выспрашивала у дочери про городское житьё-бытьё. Дочь отвечала и с охотой сообщила о том, что ей завод дал маленькую комнатку семи квадратных метров на подселение. Теперь можно Галю и Игната взять в город учиться. Татьяна Яковлевна с удовлетворением восприняла это сообщение и хоть возражать против учебы детей в городе не стала, но, как бы ненароком, намекнула о замужестве. Оля, слегка покраснев, отмахнулась.

– Да что ты, мама! Не до этого. Вы ещё бедуете. Галя выросла, Игнат. Помогу тебе, потом уж... Там видно будет.

Татьяна Яковлевна стояла у маленького шкафчика, где составлены чашки, лежали ложки, и с нежностью посмотрела на дочь.

– Да что теперь о нас-то беспокоиться, Олюшка? Счас полегче. Счас войны нет. Поговаривают, и налоги сымут. Спасибо тебе, и так ладно подмогла.

Дочь согласно кивала головой, оглаживая руки, пальцы, будто желая вытереть из пор кожи и из шрамов от стружки въевшуюся черноту от мазута и окалины.