Выбрать главу

"Господи! Руки-то, как у кузнеца", – с удивлением подумала мать и спросила с сочувствием:

– Работа-то как, очень тяжёлая?

Оля опустила руки.

– Ничего, притерпелась...

Поели быстро. Особенно гостья. Того другого нехитрого угощения попробовала и наелась. Мать даже всплеснула руками.

– Ты пошто этак-то? Поклевала, как галчонок, и уже готова? Нет, ешь!

– Наелась я, правда, – засмеялась дочь. – Мне много не надо.

Татьяна Яковлевна с напускной обидой стала упрекать:

– Ано конешно, наши харчи не то, что городские. Но, извиняй, чем богаты...

– Да что ты, мама! Я вкуснее, чем у тебя, и не едала.

– Ага, сказывай, видали мы вашего брата. Тоська Середкина давеча приезжала, так Пелагия не знала, чем и угостить. От молока ей живот дует, от пирогов с луком в нос даёт...

– Тося была в отпуске? – удивилась Оля. – Как я по ней соскучилась. Где она работает?

– Под Красноярском где-то. Второй раз уже приезжает. Расфуфыренная, разодетая, чисто боярышня приехала, – и посмотрела оценивающе на дочь. – Ты-то пошто без нарядов? – матери даже немного было неловко, неудобно перед деревенскими за свою горожанку. – Справила бы себе платьице поновей, али костюмчик, шляпку... – Татьяна Яковлевна ещё хотела что-то добавить, увлекаясь образом, что успела набросать мечтательная женская натура. Но тихий, как будто бы сторонний, голос приземлил её.

– Да как-то не на что было одеваться, мама...

Татьяна Яковлевна задохнулась на полуслове, будто хлебнула чего-то горячего.

"Ой! Что это я?" – опомнилась она.

Ей вдруг с острой очевидностью стала понятной та причина, которая не давала её девочке вдоволь наедаться, наряжаться, беззаботно жить. Это та суровая верёвочка, что крепко связывала их вместе, в один узел, все эти долгие годы войны.

– Прости, Олюшка!.. – мать, присев перед дочерью, уронила голову ей на колени. – Прости, доченька...

У матери затряслись плечи, и из груди вырвался сдавленный стон. Вся добродетель, что проявляла дочь к ней, к ним, теперь обернулась материнской болью, страданием.

Оля виновато улыбалась, нежно поглаживая уже седеющую голову матери.

4

Пришли с силоса Галя и Игнат. В доме запахло ароматом луговых трав.

– А это... чё вы тут делаете? – спросил подросток, не признав старшей сестры.

Татьяна Яковлевна торопливо поднялась с колен и, вытирая подолом передника лицо, сказала с придыханием:

– На радостях это мы... Олюшка вот, приехала...

Первой к Оле подбежала Галя. Обнялись, смеясь, расцеловались.
Игнат смотрел на сестёр и не спешил с поцелуями – не мужское это дело, – хотя едва сдерживал желание броситься сестре в объятия.

Сестра сама подошла к нему, пригнула его голову к себе, поцеловала в вихор.

– Какой большой стал и сердитый, – потеребила соломенные вихры брата. – Ну, нá тебе за это подарок, – подошла к чемодану, открыла и вытащила из него чёрные ситцевые штаны, шаровары!

Игнат, обрадовано заулыбавшись, принял их и прикинул на себя – таких ни у кого в деревне нет! Последний крик моды.

– Я вам с Лёнькой одинаковые привезла, по цвету.

– Спасибо, сестрица! – крикнул подросток и побежал в горницу, на ходу расстегивая свои латанные-перелатанные штаны, которые ни грех было бы пустить на половую тряпку.

– А это тебе, Галинка, кофточка. Не знаю, в пору ли? По себе прикидывала. Мы теперь с тобой не больно-то разные.

Сестра взяла кофточку, она оказалась шёлковой, прижала к губам и глубоко-глубоко вдохнула. Какие ж подарки сладко духмяные!..

Выскочил из горницы Игнат и закружился. Куда девалась взрослость.

– Ну, как? – восторженно спрашивал он, разводя широкие штанины в стороны. – Лихо?

– Цыга-ан! Настоящий цыган, – отвечала за всех мать, виновато и радостно поглядывая на Олю, та улыбалась с тихой радостью, за которой угадывалась грусть человека, немало чего пережившего.

Игнат, подпрыгивая, убежал на улицу.

Галя ушла в горницу. А Оля тем временем набросила матери на плечи цветастый широкий платок и выложила на стол сатиновый отрез на платье. Татьяна Яковлевна всплеснула руками, протестуя.