– Ты что же это? Зачем? А себе?..
– Что себе?.. Себе подождёт, – засмеялась дочь. – Вы тут совсем обносились. Забыла, поди, когда последний раз обнову справляла?
У Татьяны Яковлевны к горлу подступил комок: да что же ты со мной делаешь, девочка моя!
Вышла Галя. Голубая кофточка пришлась ей впору, и девочка сразу повзрослела, посерьёзнела, даже осанка изменилась; девушка стала более женственной, грациозней.
– Ах, Галка!.. – только-то и смогла выдохнуть мать.
Татьяна Яковлевна, глядя на дочерей, улыбалась ломаной улыбкой сквозь слезы, и видела перед собой уже не девочек – девушек. Выросли. Как выросли!.. Худо, правда, тяжело было, но выросли. И понимала, что не будь старшей дочери, не отослали бы её тогда на тот военный завод, смогла бы она одна поднять такую ораву? Вот уж воистину: не было бы счастья, да несчастье помогло: и радость, и горе до слёз. Каково-то у них дальше сложится? Войны бы не было больше, войны...
Вбежала Нюська. Она с порога бросилась к Гале, приняв её за городскую сестру: та показалась ослепительно нарядной – в новой кофточке, в платке на плечах (в Олином подарке для матери), стояла перед зеркальцем, висевшем на стене, и красовалась.
– Здорова, сестрёнка! – припала девочка в сестре.
– Здорово! Давно не виделись, – засмеялась Галя, а вместе с ней и все присутствующие.
Девочка растерянно отстранилась от Гали и вопросительно посмотрела на мать. Рядом с ней на скамейке у окна, из-за света, падающего из него, не разглядела гостью, сидела девушка. Она показалась совсем молоденькой, щуплой и как будто бы смахивала на мамку, как Лёнька обсказывал. Но ни чуточку не походила на Тоську Середкину. Ну, вот, ни капельки!
Нюська кисло хмыкнула – тоже мне, городская! И неохотно подошла к сестре.
Лёнька задержался на улице. Игнат щеголял перед пацанами обновой, разводя в стороны широкие штанины.
– Цыганские, – говорил, – сестра с городу привезла!
И Ленька поспешил домой. Его тоже ждала радость.
Конец