Сидим на холодном больничном полу. Отец и сын. Два человека, ждущие новостей о женщине, которая связывает их крепче любых слов.
– Я последний раз говорил два дня назад, – произносит отец в пустоту. – Она рассказывала про свой новый проект... Мы планировали на днях встретиться. Я как раз приехал в город, собирался с вами увидеться…
Я молчу. Что тут скажешь? Что я сам собирался к ней заехать буквально на днях.
– Она всегда была сильной, – продолжает отец, глядя в стену напротив. – Всегда... не сдавалась.
Я думаю о маминых руках – как они перебирали мои волосы, когда я болел в детстве. Как они готовили мой любимый торт "Наполеон" на каждый день рождения, даже когда ей было некогда. Как они обнимали меня. Телефон снова вибрирует в кармане. Я не обращаю внимания.
В коридор входят двое – мужчина и женщина в форме полиции. Они растерянно оглядываются, потом замечают нас.
– Родственники Демидовой Ирины Владимировны?
Отец поднимается с пола, отряхивает брюки.
– Да, я бывший муж. Это наш сын.
Женщина-офицер представляется, показывает удостоверение. Я не запоминаю имени. Они рассказывают об аварии. У водителя грузовика лопнуло колесо на скорости. Он потерял управление, вылетел на встречную, врезался в мамину машину. Водитель погиб на месте.
Отец что-то спрашивает, ему отвечают. Я слышу их голоса, но не различаю слов. В моей голове крутится одна мысль: человек уже умер. Тот, кто сбил маму, уже мёртв. Но это ничего не меняет. Ничего.
– Я займусь всеми вопросами с полицией, – говорит мне отец, когда полицейские уходят. – Ты не волнуйся.
Я киваю. Мне всё равно. Какая разница теперь?
Мы снова сидим на полу. Время идёт, но часы на стене, кажется, всё ещё стоят. Сколько прошло? Час? Два? Пять?
В коридоре появляется новая фигура. Макс. В потёртых джинсах, черной футболке, встревоженный. Он бросается ко мне.
– Арс! Как ты? Мне отец сказал, что твоя мама в аварию попала. Что с ней?
Я пытаюсь ответить, но из горла вырывается только хрип. Отец отвечает за меня.
– Уже несколько часов идёт операция. Ждем.
Макс кладёт руку мне на плечо. Не говорит банальностей типа "всё будет хорошо". Просто сидит рядом, и его рука тяжело давит на моё плечо – словно якорь в море, не дающий мне окончательно утонуть.
– Ты ел что-нибудь? – спрашивает Макс через некоторое время.
Я мотаю головой. Еда? Какая еда?
– Я видел автомат с кофе в холле. Пойду принесу вам обоим.
Он уходит, и внезапно мне становится страшно. Словно его присутствие было каким-то защитным полем, а теперь я снова уязвим. Отец сидит рядом, но мы по-прежнему молчим. Что тут скажешь?
Телефон в кармане продолжает вибрировать. Я медленно достаю его и удивлению, нажимаю "выключить". Закрываю глаза. Впервые за это время меня начинает трясти. Мелкая, противная дрожь, начинающаяся где-то в животе и расходящаяся по всему телу.
Отец обнимает меня за плечи. Крепко, неловко – он никогда не был силён в проявлении чувств.
– Всё будет хорошо, сынок, – говорит он, и я слышу, что сам не верит своим словам.
Возвращается Макс с тремя пластиковыми стаканчиками кофе. Садится с другой стороны от меня. Теперь мы втроём на больничном полу – отец, друг и я. Трое мужчин, которые не знают, что сказать друг другу.
Я пью кофе. Он обжигает язык, но я не чувствую боли. Смотрю на часы на стене – кажется, они всё-таки идут, просто очень медленно.
– Помнишь, – вдруг говорит Макс, глядя в свой стаканчик, – как твоя мама застукала нас с сигаретами в девятом классе?
Я смотрю на него непонимающе. Какие сигареты? Какой девятый класс?
– Мы курили за углом дома, – продолжает он. – А она раньше вернулась с работы, каким-то образом нас заметила. Но вместо того, чтобы заорать или рассказать твоему отцу... – он кивает на отца, — она села рядом с нами и попросила сигарету.
И внезапно я вспоминаю. Да, было такое. Мама села с нами, затянулась так неумело, закашлялась. "Вот видите, – сказала она, – даже мне противно. А я ведь курила в молодости". И начала рассказывать истории из своей юности. Мы сидели, разинув рты. А потом пошли к нам домой, и она накормила нас борщом. И никогда не рассказала отцу. Мои родители развелись, но отец всегда интересовался моей жизнью и присутствовал в ней. У них с мамой сохранились теплые отношения. Когда-то они просто выбрали не любовь, а карьеру.
– У тебя, Арс, замечательная мама, – говорит Макс.
– Она всегда была такой. Даже когда мы познакомились в университете. Никогда не читала нотаций, просто... показывала, как можно иначе, – тихо произносит отец.
Я молчу, но что-то внутри меня начинает оттаивать. Страх никуда не исчез, но к нему примешивается что-то ещё – воспоминания? Любовь? Я не знаю, как это назвать.
Дверь реанимации открывается. Мы все трое вскакиваем, расплёскивая кофе в руках. Тот же врач, только выглядит ещё более измученным.
– Операция закончилась, – говорит он. – Мы сделали всё, что могли. Следующие двадцать четыре часа будут критическими.
– Она выживет? – спрашивает отец, и его голос звучит как у маленького ребёнка.
Врач смотрит на нас троих – мокрых от кофе, растерянных и таких разбитых .
– Я не могу обещать. Но она борется. И у неё есть шанс.
Это не "всё будет хорошо". Это даже не "скорее всего, она выживет". Но это что-то. Это больше, чем ничего.
– Можно её увидеть? — спрашиваю я.
– Пока нет. Возможно, завтра, если состояние стабилизируется.
Он уходит, а мы остаёмся стоять в коридоре. Чувствую лёгкость – не облегчение, нет, скорее невесомость. Словно меня вырвали с корнем из земли, и теперь я парю, не понимая, куда упаду.
Макс обнимает меня. Потом отец обнимает нас обоих. Мы стоим так – трое мужчин в пустом больничном коридоре, вцепившись друг в друга, как в последнюю соломинку.
– Поехали домой, – говорит отец, когда мы размыкаем объятия. – Утром вернёмся сюда.
Я киваю. Ноги едва держат. Макс берёт меня под руку, почти волочит к выходу. Мы выходим из больницы – на улице уже темно, я даже не заметил, как наступил вечер. Впервые за этот бесконечный день из глаз текут слёзы. Я не вытираю их. Пусть текут.
Идём к машинам. Я плачу, не стесняясь – перед отцом, перед другом. Дождь начинает накрапывать, смешиваясь со слезами на моём лице. По прогнозу дождя не обещали.