– Да, предыдущей. Думаешь, я поверила в твою брехню про четыре года воздержания? Не в нашей клинике, где столько беззащитных женщин. Уверена, у тебя отработанная схема.
– А… ну, конечно… как я мог забыть… Я же массово усыпляю девиц. Потом насилую. Конвейер практически. Как меня вообще хватает на вас всех, не знаю. Я работаю минимум двенадцать часов в сутки.
– Не жди, что я начну восхищаться твоей выносливостью. Так куда она делась? Покончила с собой? Не выдержала такой жизни?
– Нет, просто постарела. Ей двадцатник стукнул. Я решил от нее избавиться.
– То есть мне недолго с тобой мучиться…
– Если тебе повезет, станешь моей любимицей. Может, сможешь наслаждаться моим вниманием аж до двадцати двух, – Ясень перевернул мясо на другую сторону.
Надишь даже перекосило от такой перспективы. Ясень добавил мясо к овощам, закрыл духовку, поставил сковороду в раковину и включил воду. С Надишь действительно что-то происходило. Ее ступни согрелись и потяжелели, от кончика носа к щекам расходилось тепло. Она все еще оставалась напряженной и подавленной, но в то же время чувствовала нарастающее нахальство и желание поговорить.
– Надо же, белый господин сам моет посуду, – неловко съязвила она, когда Ясень, отмыв сковороду, начал собирать со стойки миски. – А где же твои слуги?
– Домработница прибирается в понедельник и пятницу – у нее есть ключи от моей квартиры. В остальные дни она только готовит мне ужин. В субботу и воскресенье у нее выходной.
– Разумеется, – Надишь старалась не показать, что впечатлена. – Не будет же знать опускаться до вульгарной уборки. Это только для нас, черни.
– Пока я жил в Ровенне, я был в состоянии поддерживать чистоту в своей квартире самостоятельно. Но там я не проводил по десять операций в день, – поставив посуду в сушилку и прихватив свой опустевший бокал, Ясень вернулся к стойке.
При его приближении сердечный ритм Надишь чуть усилился.
– Все ровеннцы так роскошно живут в Кшаане? – спросила она.
– Не все… но многие. Это один из способов нашего правительства заманить нас сюда. Как по мне, так стратегия провальная и деньги тратятся зря. Если люди решают все бросить и махнуть в Кшаан, то точно не ради домработницы и этого избыточного пространства. В одну из комнат я едва ли вообще захожу… – Ясень потянулся к бутылке. – По-моему, вина было больше.
Надишь красноречиво придвинула к нему свой пустой бокал – наливай, гаденыш.
– Да ладно? Люди на что только не пойдут ради такой квартиры…
Ясень снова разбавил ее вино водой. Если он продолжит в таком духе, то действительно подвергнется физическому насилию, хотя едва ли Надишь решится на тот вариант, который он так выпрашивал.
– Все эти финансовые стимулы цепляют только до тех пор, пока ты не имеешь достаточно. Но я-то вполне хорошо жил и в Ровенне. У меня были квартира, машина. Да, там я и близко не получал таких денег, как здесь, но мне хватало. А в Кшаане зарплату даже и потратить негде, – Ясень выдвинул стул и сел. – И эти высокие стулья, – он закатил глаза. – Как же они меня раздражают.
– Бедняжечка, – ядовито посочувствовала Надишь. – Его стильные стулья такие неудобные. Квартира слишком просторная. Зарплата до сих пор не потрачена. Куда нам с нашими мелкими проблемками.
Ясень рассмеялся.
– Да, я понимаю, как это для тебя выглядит. С моей стороны картина менее радужная. Я живу в ровеннском анклаве, увешанном камерами, и полицией, дежурящей круглосуточно, чтобы нас не вырезали к чертовой матери. Сколько бы мне удалось продержаться, забреди я в один из отдаленных грязных райончиков, вроде того, где ты ходишь ежедневно? Из желающих пнуть светлокожего по почкам выстроилась бы очередь. В Ровенне я был любителем прогулок. А здесь я просто меняю стены квартиры на стены больницы и обратно. Порой я чувствую себя так, как будто отбываю тюремный срок.
«Не нравится – вали отсюда!» – хотела было сказать Надишь, но прикусила язык. Она осознавала, что Ясень на его позиции перерабатывает вне всякой нормы. Если он уедет, никто не встанет на его место, во всяком случае сразу. А это значит, что люди будут страдать и умирать.
– Наши пациенты… особое удовольствие, – продолжил Ясень. – Вот, например, тот парень, которому мы ампутировали руку в прошлую пятницу… даже загибаясь от боли, он жег меня глазами. С какой детской, незамутненной радостью он пустил бы меня под нож. Но все получилось как раз наоборот – это я его порезал, – Ясень хмыкнул, как будто находил данное обстоятельство забавным. – Врачи скорой помощи вооружены огнестрельным оружием – и все равно их периодически убивают. В случае ровеннских женщин опасность пребывания в этой стране возрастает в несколько раз – их воспринимают как добычу. Поэтому едут сюда только самые безрассудные.
Надишь было странно слышать о безрассудстве применительно к тем сдержанным, отстраненным ровеннским женщинам, которых она встречала в Кшаане. Вот Астра, например. Неужели Астра – безрассудная?
– Если дело не в деньгах и ровеннцам в Кшаане плохо, зачем же ты приехал?
Ясень отпил вино и криво усмехнулся.
– Наверное, десять ампутаций в неделю имеют к этому какое-то отношение… К тому же я всегда был немного сумасшедшим. Единственный на курсе, кто регулярно выкидывал что-то из ряда вон. Узнав о моих планах, коллеги нисколько не удивились, хоть и заявили, что я спятил окончательно. Видишь ли, даже если кто-то из них теоретически был бы готов смириться с ненормальным рабочим графиком и опасностью для жизни, то желающих пообщаться с крикливыми истеричными кшаанцами не нашлось бы в принципе.
Надишь нахмурилась.
– Сколько пренебрежения.
– К тебе это не относится. Ты не такая. Тебя воспитывали ровеннцы, ты говоришь на нашем языке. Ты похожа на нас.
– Последнее, чего я хочу, так это быть похожей на вас.
– Тогда разучись читать, заведи пятеро детей и воспитывай их в грязи.
– Не смей так говорить о моем народе! – Надишь с такой силой стукнула кулаком по столешнице, что ее бокал подпрыгнул. Это была чрезмерная экспрессия, и Надишь осознала, что действительно ощущает себя несколько разболтанной.
– А я неправ? Ты сама не осознаешь, как далека ты от «твоего» народа.
– Но и такой, как вы, я не стала.
– Да. Застряла где-то посередине. Некомфортная позиция, верно? – Ясень просверлил ее взглядом.
Пряча растерянность, Надишь жадно отпила вина.
– Мы говорим не обо мне, – буркнула она.
– О нет, теперь мы говорим именно о тебе. Каждая прочитанная книга отдаляет тебя от них. И приближает ко мне.
– О каком сближении с тобой может идти речь? Я никогда не прощу тебя. Как вообще можно простить тебя после того, что ты со мной сделал?
– Иди поговори с мамашками, которые прячут своих отпрысков от якобы злобных ровеннских учителей, а то, что отпрыск подрастает дебилом, не способным и слово прочесть, их нисколечко не заботит. Поговори с мужчинами, которые возненавидят тебя лишь за то, что ты, женщина, посмела получить образование и стать умнее, чем они. А потом возвращайся ко мне. И ты обнаружишь, как сильно я тебе нравлюсь.
– Ты ненормальный, – бросила Надишь и отпила большой глоток. – Даже если и так. С чего бы мне возвращаться к тебе? Почему обязательно к тебе? Я уверена, есть ровеннцы попривлекательнее и попорядочнее. Вот, например, Лесь. Он милый.
Удар оказался болезненным, и лицо Ясеня резко вытянулось.
Надишь вдруг громко, преувеличенно рассмеялась и собственным ушам не поверила. Смеяться здесь, в этой квартире, прекрасно осознавая, что ее ожидает далее? У нее крепкие нервы. Она гордится собой! Она придвинула к себе бутылку и, не дожидаясь разрешения Ясеня, налила еще, с разочарованием отметив, что после этого бутылка опустела.
Ясень наблюдал за ней очень внимательно.
– Если ты немедленно не поешь, то вскоре пожалеешь, что родилась.
– О чем ты вообще?
– Ты пьяна.
Серьезно? Уже? Надишь больше не ощущала озноба от кондиционера, напротив: ей стало жарковато. В воздухе витала золотистая пыльца. Но и только то. Если это опьянение, то оно не впечатляет.
Ясень поставил перед ней тарелку. Еда пахла замечательно. Если пару часов назад Надишь могла бы поклясться, что никогда и кусочка не сумеет проглотить в присутствии Ясеня, то сейчас незамедлительно схватила вилку.
– Для такой аморальной мрази ты весьма прилично готовишь, – выдала она с набитым ртом.
– Спасибо. Так меня еще никто не хвалил, – Ясень был сама пристойность, держал вилку в левой, а нож – в правой. И только голый торс вносил дисгармонию.
С наслаждением пережевывая и периодически отпивая из бокала, Надишь в открытую рассматривала Ясеня. Какие же обманчиво мягкие черты лица, эти пушистые пряди, падающие на лоб, светлые глаза, чуть припухлые губы… Если бы она не знала, что он собой представляет, она бы даже могла счесть его овальное лицо привлекательным.
Стоило им доесть ужин, как диалог возобновился. Ясень успел наговорить достаточно, чтобы Надишь чувствовала себя уязвленной, и ей хотелось реванша.
– Итак, мои сограждане невежественны, крикливы и норовят прирезать хорошего белого человека совершенно ни за что. Но кто же виноват, что они оказались в животном состоянии? Уж не вы ли, которые заправляете здесь всем?