Ясень быстро ввел Надишь в курс дела. На данный момент в стационаре числилось около пятидесяти пациентов, распределенных между «чистыми» и «гнойными» палатами на втором этаже, причем в любой отдельно взятый момент большинство пациентов сосредотачивалось в «гнойных». Стационар уже был перегружен, но больные, разумеется, прибывали ежедневно. К счастью, в палатах были свои медсестры. Хоть за что-то у Надишь голова болеть не будет.
– Зоны твоей ответственности – хирургический кабинет, перевязочная и операционная. Пока я занят обходом, изучи все в перевязочной, запомни, где что лежит. Позже у тебя не будет времени на поиски. Простерилизуй инструменты, продезинфицируй поверхности, все подготовь для приема.
Надишь послушно кивнула.
– Что у вас там было с Нанежей? – небрежно бросил Ясень в последний момент.
– Ничего, – ответила Надишь, внимательно заглянув в его светлые глаза. – А у вас?
– Ничего, – он подхватил стопку амбулаторных карт и вышел из кабинета.
Надишь проследила за ним тяжелым взглядом. Четыре года воздержания. Тварь.
***
Закончив в перевязочной, Надишь включила бактерицидные лампы и, пользуясь отлучкой Ясеня, улизнула в педиатрическое отделение. Лесь в кабинете отсутствовал, как и его медсестра – вероятно, она еще не выздоровела. Вместо нее за сестринским столом сидела Нанежа и торопливо заполняла какие-то бланки. При появлении Надишь лицо Нанежи приобрело столь яростное выражение, что Надишь поспешила ретироваться. Стоило ей пройти несколько метров по коридору, как Лесь нашелся.
– Привет, – сказал он из-за спины.
Надишь развернулась к нему и улыбнулась.
– Привет, – он был такой высокий, что ей приходилось задирать голову, говоря с ним. – Я пришла узнать насчет Кадижа.
– Ему гораздо лучше! – радостно уведомил Лесь. – Он почти освоился. Сегодня с утра я встретил его мать, она ждала меня у входа. Мы с ней поговорили, и на этот раз она была на удивление адекватна. Так что я отправил ее собирать вещи. Она скоро придет и останется с мальчиком. Не волнуйся за него.
– Поговорили? – уточнила Надишь.
– Ну, как… мне пришлось просить помощи, – смутился Лесь. – Ваш язык… он такой сложный. Мне его никогда не выучить. Кто из нас вообще его освоил? Только Ясень трещит как белка. Он даже послать умеет по-кшаански.
– Уверена, этому он научился в первую очередь, – буркнула Надишь, и Лесь прыснул.
От смеха в его карих глазах вспыхивали теплые огоньки. «Какой же он милый», – подумала Надишь, рассмеявшись просто за компанию. Вдруг Лесь представился ей абсолютно голым, и Надишь ошарашенно моргнула, удивляясь сама себе. Мужчины пользовались женщинами, что она воспринимала как данность, но никогда прежде она не задумывалась, что мужское тело тоже способно доставить женскому удовольствие. Вот Лесь, например… такой симпатичный, добрый мужчина мог бы оказаться весьма приятным в постели… У нее определенно что-то перевернулось в голове после той ночи. Надишь еще не успела к этому привыкнуть.
– Ты сегодня тоже выглядишь гораздо лучше… расслабилась в выходные?
– Да, расслабилась, – ответила Надишь, чувствуя, как стремительно краснеет.
– Я очень рад, – Лесь мягко похлопал ее по предплечью.
– Я тоже, – снова улыбнулась Надишь, остро чувствуя его прикосновение. – Пойду все-таки загляну к Кадижу. Я купила ему конфет.
Кадиж обрадовался ее приходу. Потрепав его волосы, Надишь развернула один леденец и вложила Кадижу в рот. Остальные мальчишки в палате, постарше, притворились, что сладкое их не интересует, но когда Надишь и им выдала по паре конфет, никто не отказался. Кулек с оставшимися леденцами Надишь припрятала Кадижу под подушку.
– Угостишь маму.
– Да! – он весь сиял.
Надишь рассмеялась и обняла его – осторожно, чтобы не задеть гипс. Она любила детей и мечтала когда-нибудь иметь собственных, хотя и не верила в реалистичность этой перспективы. Отношение к профессии медсестры в кшаанском обществе было противоречивым с уклоном в негативное. С одной стороны, по местным меркам медсестра считалась женщиной состоятельной. С другой стороны, приличной кшаанской жене не полагалось работать вовсе, так что достижение являлось сомнительным. Да и вообще не должна жена превосходить своего мужа – неважно, в заработке или знании. Ко всему прочему за медсестринским делом тянулся плотный шлейф непристойности, ведь медсестры видели множество в разной степени раздетых мужчин и даже прикасались к ним. Учитывая все это, Надишь сомневалась, что ей удастся найти мужа, который позволит ей сохранить работу, а ценность свободы и независимости явно превосходила маловероятную радость брака по-кшаански. Большинство медсестер рассуждали так же и оставались незамужними, если только не сходились с кем-то из санитаров. Однако санитаров было мало, и на всех их не хватало.
***
– Где тебя носит? – недовольно осведомился Ясень.
8:57. Он так и собирается ее все время шпынять? Надишь не намеревалась это терпеть.
– Остановилась на минуту поздороваться с Лесем.
– Ты слишком много общаешься с Лесем.
– Нет, – хладнокровно возразила Надишь. – С Лесем я общаюсь недостаточно. Слишком много я общаюсь с тобой.
– Давай не будем обсуждать личные дела на работе.
Надишь пожала плечами.
– Ты первый начал.
Они открыли прием. Ясень не был улыбчивым и добрым доктором как Лесь и вообще демонстрировал минимальные признаки человечности. Однако и нагрузки у него было значительно больше. Он работал как робот – переходил от действия к действию, не отвлекаясь на эмоции и не делая пауз. Понедельник был традиционно тяжелым днем по всей больнице, так как за выходные страдальцы накапливались. Но то, что происходило в хирургическом отделении, было очевидно за пределами нормы. После сорокового пациента Надишь сбилась и перестала считать. В целом впечатление было удручающее. Нанежа мечтала вернуться вот в это? Она точно сумасшедшая.
С легкими пациентами разбирались сразу же, в перевязочной. Сложных отправляли в стационар. Удивительно, но с пациентами Ясень полностью переходил на кшаанский, не пытаясь заставить их подстроиться под себя, как это делали некоторые ровеннские врачи, стоило им заметить, что пациент понимает их хотя бы частично. Кшаанский Ясеня был весьма беглый, хотя и с сильным акцентом, за счет которого все слова получались плавнее и округлее, чем должны были быть, а шипящие и жужжащие звуки, обильно наполняющие кшаанский язык – куда менее выраженными. Впрочем, Надишь по собственному опыту знала: даже говоря на языке пациента, объяснить ему что-то – большая проблема.
У пациентов хирургического отделения была своя специфика. Среди них было много молодых или относительно молодых сильно травмированных мужчин. Неважно, чем они занимались – строили дома, ремонтировали ирригационные каналы, работали на добыче – увечья были обычным делом. Удрученные потерей трудоспособности, втайне испуганные, к тому же взбешенные необходимостью обратиться за помощью к паскудному бледнолицему, они постоянно пытались как-то самоутвердиться. Они входили в кабинет шумно, смотрели подозрительно и с ходу начинали разговаривать на повышенных тонах – если только не предпочитали угрожающий рык. На случай физической угрозы у Ясеня была тревожная кнопка, но доходило до нее, судя по всему, редко. Ясень не был самым высоким или массивным из мужчин, но исходящая от него властность в большинстве случаев действовала охлаждающе. Оказавшись перед таким важным, ужасно занятым, одетым в белоснежный халат доктором, среди непривычной тревожащей обстановки и странных запахов хирургического кабинета, пациенты съеживались и притихали. Впрочем, на некоторых манеры Ясеня оказывали прямо противоположный эффект, вызывая желание с ним побороться. Тут Надишь обнаружила в себе неплохие качества миротворца. Красивая и изящная, она одаряла пациента очаровательной улыбкой, после чего даже самый буйный замолкал и покорно плелся за ширму раздеваться.
С женщинами была другая проблема. Большинство из них наотрез отказывались не то что снять, но даже приподнять одежду. «Постыдитесь позже», – недовольно бурчал Ясень, начисто лишенный деликатности. Надишь понимала затруднение пациенток, но в целом была согласна с Ясенем – следует забыть на время о приличиях и вспомнить в каком-нибудь другом месте, не на осмотре у врача. Уж она сама, испытывая такую боль, точно в момент согласилась бы раздеться хоть догола. Спустя какое-то время мягких уговоров ей удавалось успокоить женщин, но одна из пациенток оказалась крепким орешком.
На вид пациентке было лет тридцать, хотя в ее черной косе уже блестели серебряные прожилки. Просто по тому, как она сидела, оседая на левый бок, и ее частому мелкому дыханию можно было заподозрить перелом ребер. Лицо пациентки намокло от пота, кожные покровы были выраженно бледными, однако она продолжала настаивать: осмотр только через одежду. Измерив давление, которое оказалось пугающе низким, Надишь попыталась ее вразумить, но успеха не добилась. Тогда Ясень не выдержал. Он подошел к пациентке, присел перед ней на корточки и посмотрел ей прямо в глаза.