– Завтра суббота, – его голос зазвучал тише и ближе, дыхание овеяло ее ухо. – Мой выходной, твой выходной. В шесть вечера ты приедешь ко мне. И там, в более расслабленной обстановке, я выслушаю аргументы в твою пользу, – его пальцы поползли выше, скользнули к внутренней поверхности бедра и сжали… а потом отпустили.
Он встал.
– До завтра.
Надишь вышла из ординаторской, сжимая в холодной потной ладони смятую в комок бумажку с адресом. Она не помнила, как дошла до раздевалки и переоделась, вдруг обнаружив себя уже на грязной лавке на автобусной остановке. В автобусе она скрестила руки на груди и попыталась дышать ровно, в надежде хоть как-то успокоиться. Но у нее ничего не получилось. Рыча, громыхая и дергаясь, старый разбитый автобус полз по улицам Радамунда, приближаясь к окраине. Желтые круги фонарей попадались все реже, и наконец настала кромешная тьма, пронзаемая лишь светом автобусных фар – как будто они двигались по дну огромной глубокой ямы. Именно это Надишь и ощущала: она на дне, так глубоко внизу, что до нее ни один луч солнца не дотянется.
Возле бараков из трех фонарей горел один. Остаток пути она проделала, выставив вперед руки и нащупывая ступнями тропинку, пробитую в твердой, обожженной солнцем земле. Отперла дверь, привычно отыскав замочную скважину кончиками пальцев. В своей крохотной – не больше шести метров – комнатке она упала вниз лицом на кровать и уткнулась носом в старое одеяло. Окруженная облаком плотной тьмы, она долго лежала, стараясь разобраться, что чувствует, но, кажется, у нее не осталось чувств вовсе, и пришедшая им на смену зияющая пустота была дискомфортнее обиды и боли. Уже ближе к одиннадцати Надишь поднялась и обнаружила, что по приходу автоматически щелкнула по выключателю. Лампочка, свисающая с потолка на проводе, хоть тускло, но горела. Вся эта темнота была только в ее голове. Надишь приподняла руку и потянулась носом к подмышке. Ее кожа источала резкий запах лихорадочного пота сильно напуганного человека.
Все так же нащупывая себе путь, Надишь пробралась во внутренний двор, к душевым. Подачи горячей воды к баракам не было. Днем вода нагревалась в резервуарах, расположенных на крыше душевых, однако теплой воды на всех не хватало. Возвращаясь с работы поздно, ей приходилось мыться холодной. Она положила на полочку свои купальные принадлежности, упакованные в пластиковый пакетик, и повесила на крючок полотенце. Сняла одежду, прицепила ее на другой крючок, оставив на себе только резиновые шлепанцы. Встав под лейку душа и потянувшись к крану, Надишь привычно напряглась. Когда на нее обрушился поток холодной воды, она дернулась всем телом, затем села на корточки и закрыла лицо руками.
***
Проснувшись утром, она не ощутила того резкого отчаяния, что накрыло ее ночью. На смену ему пришли подавленность и вялость. Лежа вниз лицом на кровати, Надишь ощущала себя слишком усталой даже для того, чтобы продолжать лежать, и уж тем более чтобы встать. Мысли ее еле ползли, ленивые и неповоротливые. То, к чему принуждал ее Ясень, казалось невыполнимым, однако другого выхода она не видела. У нее был только один шанс стать медсестрой. Одна негативная характеристика от Ясеня – и этот шанс будет упущен. Ее с легкостью заменят другой прилежной, умной девушкой, стремящейся к лучшему будущему. Возможно, эта девушка окажется более сговорчивой и цепкой в жизни и не будет дрожать и вздрагивать, когда Ясень положит ладонь ей на колено.
А что Надишь? Продолжит жить в бараке – хотя бы у нее есть гарантированная крыша над головой. С медициной будет покончено. Ей придется заняться низкоквалифицированным, одуряюще скучным трудом, получая за него гроши, и выбросить все ее медицинские книги, что сейчас громоздятся в коробках на полу, потому что один их вид будет ввергать ее в отчаяние.
Если она не согласится на требование Ясеня, она теряет очень многое. А если согласится?
Надишь представляла, какой парией, каким отбросом она станет для кшаанских мужчин, если только кто-то узнает, что она стала подстилкой бледного. С другой стороны, ей вовсе не обязательно ставить соседей в известность о ее проступке. Сколько еще девушек пострадали от хищного поведения Ясеня и прочих врачей в больнице? Наверняка она была не первой и не последней, однако ничего не слышала о других. Значит, им удается скрывать эту унизительную сторону своей жизни. И она сумеет. Учитывая, что она уже оступилась ранее, ей в любом случае пришлось бы изворачиваться в брачную ночь, пытаясь утаить свою опороченность от мужа. Впрочем, она не думала, что когда-то ей вообще захочется замуж.
Что ж, тогда она потеряет разве что самоуважение, разве что принятие своего тела и способность жить в нем, не испытывая к себе отвращение. Но оставит за собой возможность работать в больнице. И это главное.
Она встала и достала из коробок свое красное, украшенное тесьмой платье – самое лучшее, самое лучшее из двух. Будучи новым, оно ослепляло ее своей яркостью, но с тех пор прошел не один год, и после многочисленных стирок краска потускнела. Сверху платье было глухим, прикрывая ключицы, далее падало свободно, собираясь в складки. Цельнокроенные рукава опускались до локтя, пристойно прикрывая плечи. Завершая свой облик, Надишь надела широкий плетеный пояс с геометрическим узором. Пояс плотно обхватил ее талию. Именно это ей и требовалось: отделить нижнюю часть тела от верхней, прервать их контакт друг с другом. Надишь расчесала свои длинные, тяжелые черные волосы и заплела их в косу.
Приоткрыв дверь, чтобы впустить в комнатушку яркий дневной свет, она склонилась к подвешенному на стену надколотому зеркальцу и, макая кисточку в склянку с кайалом, подвела глаза, как делали все кшаанцы, мужчины и женщины, защищая глаза от яркого солнца. Отраженные зеркалом, ее очерченные черными стрелками карие глаза казались выразительными, тревожными и страдальческими. Надишь не помнила, с какого возраста начала осознавать, что она красивая, практически всегда – самая красивая из всех присутствующих девушек. Это не принесло ей радости, только щипки мальчишек и свист на улицах. Сейчас она предпочла бы быть рябой и косоглазой. Это не помешало бы ей заниматься медициной, но отвадило бы от нее докторишку.
Она ждала автобуса не менее часа и успела изрядно понервничать – не стоит злить Ясеня своим опозданием, он уже достаточно злой. Солнце хоть и начало уже снижаться, но жарило как безумное, и даже Надишь, всю жизнь прожившая под испепеляющими лучами, чувствовала себя некомфортно. Наконец-то приполз автобус. Выходной день, автобус был практически пуст, и Надишь заняла место возле окна, выбрав ту сторону, что большую часть пути будет с теневой стороны. Раскалившись под солнцем, растрескавшаяся кожа сиденья жгла ее ляжки даже сквозь платье. Во всяком случае она сможет просто лежать. Как во время мучительной медицинской процедуры. Лежи, терпи, считай до ста и обратно. И однажды все закончится. Даже если это будет калечащая операция, ее последствия не будут заметны снаружи.
Пятьдесят минут спустя она вышла на конечной и пересела на другой автобус, направляющийся к центру. Центральные автобусы были поприличнее тех, что работали на периферии, хотя бы менее тряские и обшарпанные. К тому времени, как она прибыла на нужную остановку и шагнула со ступенек на асфальт, она была настолько напряжена и зажата, что ощущала онемение в ногах.
Уже подступали сумерки. Еще час – и станет темно, как в бочке. В Кшаане всегда темнело стремительно и рано. Жара ослабла, но незначительно – 30-35 градусов. Тротуар покрывала плитка терракотового оттенка, машины проносились по шоссе слева, плавно скользя по асфальту – куда более гладкому, чем в любом другом районе Радамунда. Ее окружали высотки – такие громадные, что дух захватывало. Кажется, дотягиваются до неба, этажей пятнадцать, не меньше. Территорию не ограждал забор, таблички, уведомляющие о запрете входа для кшаанцев, не были развешены, но все же Надишь знала, что едва ли встретит здесь кого-то с тем же смуглым, золотисто-коричневым оттенком кожи, как у нее. Она оказалась на запретной территории и чувствовала себя испуганной и дезориентированной. Щурясь от пылающего как раскаленный металл закатного солнца, Надишь приглядывалась к номерам высоток, пытаясь отыскать нужное здание, и все время поглядывала на смятый клочок бумаги, словно никак не могла запомнить указанное на нем число. В какой-то момент она совсем растерялась.
– Ты что-то ищешь? – услышала она за спиной резкий холодный голос и развернулась.
На нее смотрела женщина-ровеннка. Бледное лицо, выпуклый, влажный от пота лоб, огромные непрозрачные темные очки, закрывающие глаза.
– Вот этот адрес, – робко сказала Надишь по-ровеннски, протянув женщине смятый листок.
Женщина бросила взгляд на записку, потом на Надишь, потом снова на записку.
– Это вон то бело-голубое здание, – она указала рукой.
– Спасибо.
Женщина не ответила. Направляясь к зданию, Надишь чувствовала устремленный ей в спину взгляд. Жаль, что она не смогла увидеть глаза женщины – тогда бы она не представляла этот презрительный, осуждающий взор. Впрочем, может и хорошо, что не увидела.