В воскресенье с утра Джамал отпросился из автомастерской и приехал чтобы свозить Надишь на рынок. В принципе, она дошла бы и пешком, но с Джамалом было веселее – насколько только она могла веселиться в ее расклеенном состоянии. У нее была с собой некоторая сумма, которую она сняла со своего счета в банке. Они долго бродили среди рядов, и в итоге Надишь выбрала красивенькую красную кофту и коричневые туфли на низком каблуке. Джамалу она купила витой кожаный браслет с агатом, хотя Джамал упирался и просил не тратить на него деньги.
– Мне бы наоборот тратить побольше, – рассмеялась Надишь. – А то я не умею.
После этого Джамал взял браслет и сразу же его надел. Агат был так темен, как его глаза.
Они купили на рынке по плошке мушмуля – блюда из бобов, плавающих в густом остром соусе – и съели его там же, за шаткими облупленными столиками. Надишь едва осилила свою порцию, но ей это было нужно. Теперь, когда Ясень не пичкал ее по выходным, она снова почти ничего не ела в субботу и воскресенье и утром понедельника чувствовала себя несколько ослабшей. В целом все было таким… нормальным. Не было ни сверкающего мраморного пола, ни картин с лесами и озерами, которые Надишь едва представляла вживую, ни мужчины с кожей цвета ледников, расхаживающего по квартире в чем мать родила и, отпивая из винного бокала, рассказывающего одну за другой дикие истории из эпохи зарождения хирургии. Хотя историй о хирургии ей все-таки очень не хватало...
Когда Джамал вез ее обратно домой, он остановил машину на пустынной дороге и поцеловал Надишь в губы. Надишь была не в настроении целоваться, но позволила. Это же был Джамал, в детстве она мечтала выйти за него замуж. Проблема в том, что она не переставала думать о Ясене. Он выбросил ее из головы? Он вынашивает какой-то зловещий план?
Только после отъезда Джамала, уже дома, Надишь осознала, что не увидела на рынке отца Ками. Обычно он торговал специями в одном из рядов, но сегодня его место пустовало. Странно. Он никогда не пропускал воскресенье – самый прибыльный день. Надишь подумала, а не зайти ли ей к Ками, но дело шло к вечеру, ноги у Надишь гудели после долгой ходьбы по рынку, к тому же она опасалась в очередной раз разгневать старика и тем самым осложнить Ками жизнь. Она помучилась еще немного над общей хирургией, приняла ледяной душ и легла спать.
***
Надишь разбудило протяжное завывание, которое она спросонья приняла за рев ветра. Однако же звук все нарастал, приближаясь, и все меньше походил на ветер, тем более что сезон зимних ветров обычно начинался позже, в декабре. Женский плач – опознала Надишь. Что происходит? Вскочив с кровати, она начала торопливо одеваться, уже готовая бежать неизвестной на подмогу. Однако неизвестная обратилась к ней сама, сдавленным голосом позвав сквозь дверь:
– Надишь!
Щелкнув по выключателю, Надишь поспешила растворить дверь. За дверью она увидела девушку с висящими вдоль лица, выбившимися из косы волосами. Девушка сощурилась от света, а затем распахнула рот и истерически завопила.
– Что? – спросила Надишь.
Девушка вопила.
– Что? – крикнула Надишь. Захлопали двери – соседи высунулись посмотреть на представление.
– Да что с тобой?!
Девушка раскрыла рот еще шире, зажмурилась и взмыла до таких децибел, что по всей округе полопались стаканы. И тогда Надишь широко размахнулась и влепила ей пощечину, да так, что девушка опрокинулась задом на землю. Хотя действие Надишь было чисто импульсивным, оно внезапно оказалось верным. Девушка затихла и схватилась за щеку.
– Ты чего дерешься? – все еще сидя на земле, кротко осведомилась она.
Как только на ее лице появилось это глупое недоуменное выражение, Надишь немедленно вспомнила, где видела ее раньше. Это же одна из сестер Камижи. То ли Шахрат, то ли Сахрош.
– Теперь можешь говорить? Что случилось?
– Камижа померла. Мамка зовет тебя ей помочь.
– Ками? – Надишь прижала руки ко рту. – Померла?
Слезы брызнули из ее глаз и потекли по пальцам. Заметив их, то ли Шахрат то ли Сахрош снова начала выть. Вторя ей, Надишь громко зарыдала. Секунд тридцать они отчаянно ревели, затем Надишь вдруг опомнилась.
– Подожди… Если она уже умерла, зачем мне идти ей помогать?
– Ну, может, не померла еще, – предположила сестра Ками с поразительным хладнокровием. – Может, пока только помирает.
– Что же мы стоим! – подскочила Надишь. – Бежим!
Набросив сандалии, она бегом бросилась к дому Ками, вскоре оставив ее неповоротливую сестрицу далеко позади.
В маленьком домике Ками свет горел в обеих комнатах. Уже со двора можно было услышать наполняющие дом причитания и крики – сестры и мать не жалели голосовых связок, выражая свою скорбь. Надишь влетела в узкий, лишенный вообще какого-либо освещения коридор и сразу выкрикнула, несмотря на сбитое дыхание:
– Где она?
– Там, у девочек в спальне, – мать Ками указала рукой направо.
Надишь вбежала в комнату. Почти все пространство комнатушки занимали три кровати, на каждой из которых по ночам теснились две девушки. Сейчас кровати были пусты, кроме той, на которой лежала не подающая признаки жизни Камижа, чьи сестры теснились за Надишь в коридоре, подталкивая ее в спину. Сорочка Ками была задрана выше коленей, руки вытянуты вдоль тела, голова запрокинута.
– Мертва, как есть мертва, – простонала одна из сестер, и все хором запричитали.
– Ками, Ками… – упав на колени возле кровати, Надишь схватила Камижу за руку.
Та не отреагировала. Ее рука была холодной и вялой. Надишь наклонилась ухом ко рту Ками и прислушалась. Впрочем, в таком шуме она не услышала бы не только дыхание, но даже храп.
– Да заткнитесь вы! – рявкнула Надишь.
Ее окрик подействовал ровно на пять секунд. Этих пяти секунд Надишь хватило, чтобы расслышать слабое дыхание и разглядеть, что грудь Ками едва заметно, но вздымается. Ото рта Ками исходил слабый запах рвоты. Также Надишь заметила несколько розоватых пятен на ее сорочке. Лежа на спине, Ками рисковала захлебнуться в случае, если рвота возобновится, так что Надишь немедленно перевернула ее набок и накрыла одеялом, чтобы немного согреть.
– Что случилось? – спросила Надишь.
Вперед выступила старшая сестра Ками.
– Мы спали, – начала она не без важности. – Я лежала рядом с Камижей и проснулась от того, что ее рвет. Я начала ее ругать, она не ответила и заснула обратно. Я встала, вытерла рвоту, продолжая бранить ее. А потом смотрю на нее повнимательнее – а она вот такая.
– Стоило отцу уехать, и она сразу отчебучила, – вклинилась другая сестра, самая высокая из них.
– А куда он уехал? – спросила Надишь, уже чувствуя, как к ней подступает мрачное озарение.
– Родственников навестить и заодно позвать их на свадьбу. Это ведь уже на той неделе, в воскресенье.
Надишь упала на четвереньки, ползком обогнула кровать, затем заглянула под нее. Сестры и мать Камижи, недоуменно переглядываясь, наблюдали за ней.
– Нашла! – Надишь выхватила из-под кровати пустой бутылек без пробки. – Что здесь было? Гушмун? Гушмун?!
– Ну да, – ответила одна из сестер. – Только бутылек раньше полный был…
– Полный, – лицо Надишь страдальчески исказилось.
Осознав, что случилось, сестры на секунду затихли, а потом снова начали стенать и плакать.
– Ее сильно рвало? Большая была лужа?
– Да маленькая, вот такая…
Это означало, что прямо сейчас большая часть отравы всасывается в стенки желудка, с каждой минутой сокращая шансы Камижи выжить. Мелко дрожа от волнения, Надишь похлопала Ками по щекам, пощекотала ее, позвала по имени. Все было бесполезно, Ками не реагировала. Будь Ками в сознании, Надишь провела бы беззондовое промывание желудка. Но для этого требовалось, чтобы пациент был способен пить самостоятельно. Любое вливание воды в рот бессознательному человеку грозило попаданием жидкости в дыхательные пути и последующим захлебыванием. Надишь ничего не могла сделать.
– Мы должны вызвать машину скорой помощи. Они приедут и промоют ей желудок зондом.
– Никакой скорой! – сразу воспротивилась мать Ками. – Мой старик меня прибьет, если пущу сюда бледных! А что соседи скажут?
«Какие же они все тупые», – с отчаянием подумала Надишь.
– Если она очнется, уговорите ее выпить воды. 4–6 стаканов. Вода должна быть чуть подсоленной, комнатной температуры. Затем засуньте палец ей в рот и надавите на корень языка. Спровоцируйте рвоту. Повторите все сначала несколько раз, пока из желудка не польются чистые воды. Только, я вас умоляю, не перестарайтесь и не угробьте ее в процессе! И ни в коем случае не кладите ее на спину, только набок!
– А ты?
– А я убежала вызывать скорую.
Кто-то потянулся схватить ее, но Надишь ловко увернулась. Увещевания и упреки тем более ее не остановили. Жизнь Ками заботила ее куда больше, чем идиотские обижульки ее родственников.
Единственный телефон в их районе располагался в почтовом отделении. Несмотря на его юридический статус, фактически почтовое отделение являлось частным домом, и почтальон жил там же. Как всегда, фонари светили в соотношении один на десять не в пользу горящих, и большую часть пути Надишь пришлось преодолевать в кромешной тьме. Казалось, она продвигается ужасно медленно. Хотелось сорваться и побежать во весь опор, и только осознание, что переломай она сослепу ноги – и Ками не получит никакой помощи вообще, заставляло соблюдать осторожность.